В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Результаты выборов устанавливались по сведениям, полученным в день выборов, но это могли быть неточные сведения с неподсчитанным количеством какого-то числа голосов.

Городская Дума продолжала существовать еще несколько недель, пока советские власти просто не заперли двери. В ней раздавались смелые речи против большевиков. Моя мать была в Думе фактическим лидером малочисленной кадетской фракции, занимавшей крайне правый фланг. Говорила она с товарищами очень резко и всегда с насмешкой, почему они ее в Думе и побаивались[214].

Мой отчим, внимательно следивший за положением в стране, пришел к определенному убеждению, что только военной силой можно свергнуть большевиков. В первой половине ноября (ст. ст.) он поручил мне съездить в Новочеркасск для детального выяснения, что там делают генералы Каледин, Алексеев и Корнилов.

Я уезжал из еще не изменившегося Петрограда. Улицы, как и в период Временного правительства, были залиты толпами народа. Все было открыто, банки, магазины, конторы. Бастовали только чиновники[215].

Большинство представителей культурного класса считало, что происшедшая заваруха ненадолго и что скоро как-то должна восстановиться нормальная власть в России.

Однако никто не понимал, как это может произойти.

А большевики тем временем укрепляли свою власть и в первую очередь создавали полицейский аппарат.

С Г. И. Новицким по России осенью 1917 года

Георгий Исакиевич Новицкий был политическим и общественным деятелем, устроителем и организатором многих дел, обществ, объединений. Это был человек с бурной энергией, умевший добиваться поставленных им задач. В Петербурге – Петрограде мы с ним не были знакомы. Он был года на три старше меня и учился в Институте гражданских инженеров, где у меня не было друзей.

Поскольку я помню, он уже студентом входил в петербургский городской комитет кадетской партии, и я неоднократно слышал его имя от моей матери, как об очень энергичном молодом человеке. На партийных собраниях я не мог встречать Жоржа Новицкого, так как вошел в кадетскую партию только после февральской революции, когда необходимо было что-то делать против яростного натиска так называемой «революционной демократии», т. е. безответственных левых интеллигентов.

Вероятно, впервые я встретился с Жоржем в кадетском клубе на французской набережной в Петрограде в комнате, отведенной для молодежи. Молодежь эта была относительной, большинство из нас уже кончили высшие учебные заведения или, как Новицкий, защищали свои дипломные проекты.

Во главе кадетской организации молодежи стоял решительный и быстрый присяжный поверенный Дубосарский. Он ненавидел именно «революционную демократию», считая, что ее действия приведут к развалу армии и страны. В своих публичных выступлениях Дубосарский бывал очень резок, многих называл просто изменниками, за что и поплатился в 1918 году. Большевики его поймали, кажется где-то около Керчи, и расстреляли.

Дубосарский очень энергично рассылал нас в качестве ораторов на митинги в Петрограде или же отправлял в поездки в провинцию, иногда очень далеко.

Новицкий с первого же моего знакомства с ним понравился мне своей определенностью, решительностью и резкостью по отношению ко всем, кто объединялся вокруг Совдепа. В те времена в нем чувствовалась какая-то сдержанная ненависть по отношению к этим людям.

– Они все испортят, – слышал я не раз от него.

Партийные руководители никогда не посылали меня в поездки вместе с Новицким. Мы были людьми разного партийного стажа. Он обстрелянный кадетский студент, а я еще желторотый партийный новичок, хотя уже с университетским значком, а у него же еще не было такого значка от Института.

Случилось мне как-то быть в рабочем районе Петрограда, где выступал Новицкий. Говорил он очень ясно, без интеллигентских словечек, сдержанно, кратко и с явным презрением к своим левым противникам.

В июне 1917 года в Петрограде происходила предвыборная кампания – предстояли выборы в Городскую Думу. Мы с Новицким стояли в списке кадетских кандидатов в Думу, но провалились – победу одержали левые социалистические партии, эсеры – меньшевики и большевики. Прошло только сорок два кадета, а в кадетском списке значилось около ста восьмидесяти человек. Кадетская партия в этой новой Городской Думе в числе сорока двух членов оказалась на самом правом фланге. Социалистов всех оттенков в Думе было около полутораста человек.

Помню, как Новицкий уже после выборов сказал с раздражением в кадетском клубе:

– Из этой говорильни ничего не выйдет, необходим генерал, чтобы их разогнать.

После выборов в Городскую Думу мы не виделись месяца три, а может быть, и четыре. Меня все время посылали по городам и весям России, а Новицкий оставался в Петрограде.

В одну из таких поездок я попал в древнюю сказочную местность, так что почти забыл, что был послан туда на крестьянский съезд с задачей отклонить эсеровскую резолюцию относительно немедленной социализации земли. Никто тогда хорошенько не понимал, что означала эта социализация земли в программе социалистов-революционеров, но после всеобщей коллективизации, проведенной советской властью, даже олонецкие крестьяне-лесовики ясно поняли, что это такое.

Я ехал в совершенно неизвестный мне уездный город Каргополь, Олонецкой губернии. От ж. д. линии Вологда – Архангельск пришлось ехать на тройке целый день по сплошному лесу. Никакого жилья, никакого просвета – деревья, да деревья. Уже под вечер впереди лес как будто начал редеть. Выезжаем на пригорок, и перед нами открывается широкая, обрамленная лесом долина, а посередине нее – я своим глазам не поверил – настоящий град Китеж со «златоглавыми церквями».

Я стал считать эти церкви, впрочем, не церкви, а величественные соборы. Насчитал двадцать семь.

– В какое это тридевятое царство ты меня завез? – спрашиваю ямщика.

– Цаво? – отзывается олончанин. – Это значит теперя этих царствий больше нетути. А вы, господин, в церкви-то сходите, услышите, как там поют Царю Небесный Утешителю. Отменены, значит, царствия, а кого поставят, неизвестно. Говорят, будто будут резать публику.

– Ну что ты, братец мой, заливаешь? Кто будет резать публику? – засмеялся я.

– Цаво кто? Приказ выйдет и будут резать, – хмуро заметил ямщик и ударил по лошадям.

С моей университетской ученостью я, конечно, с презрением слушал невежественного ямщика. Но он оказался прав. Уже через год в этих местах красноармейцы резали пробиравшихся на север к «англичанам», а несколько лет спустя эти места, вероятно, попали в зону жесточайшего террора.

Под впечатлением такой ямщицкой политической тирады я въехал в Каргополь. В городе было около трех тысяч жителей, а церквей двадцать семь, и стояли эти церкви в олонецкой лесной глуши в течение столетий. Только редко налетали на них разбойники, татары, да в Смутное время поляки, но и то не все подвергалось разрушению. Я еще успел повидать в Каргополе церкви, вероятно построенные в пятнадцатом веке.