В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Мы сидим в столовой дома, где он остановился. Кто мы, я не помню, знаю только, что я там не жил. За столом сидят какие-то известные политические деятели, но перечислить их не могу.

Звонок, и почему-то я открываю входную дверь. Пришелец южного типа с черными усами говорит по-французски. Он называет громкую румынскую фамилию (какую не помню) и сообщает, что он приехал с поручением к Милюкову от румынского Министерства иностранных дел, а может быть и от самого министра.

Я сообщаю Милюкову о посетителе, и он просит его в столовую. Румын говорит, что у него очень серьезное дело к Милюкову, но что он хотел бы поговорить с ним один на один. Милюков отвечает, что у него нет отдельного кабинета, но что в столовой находятся только его друзья и он может свободно говорить о своем деле.

Тогда румын (повторяю, который носил титулованную фамилию) волнуясь, просит Милюкова оказать влияние на казачье правительство для того, чтобы оно разрешило вывоз хлеба в Румынию.

Милюков явно удивлен этой просьбой и поясняет, что он в Новочеркасске почти беженец и вряд ли его голос может что-либо значить в этом деле. Он также говорит, что в России сейчас такая разруха, что нет никакой надежды на отправку хлеба в Румынию.

Румынский посланец внимательно выслушивает Милюкова и только повторяет свою просьбу поговорить об этом деле с Калединым.

Дальнейших ответов Милюкова я не помню. Но когда ушел румын, то сидевшие за столом рассмеялись. Только Ник. Ник. Львов[207], член всех четырех Государственных Дум, сказал:

– Вы, господа, не хотите понять, каким авторитетом мы еще пользуемся у наших ближайших соседей.

В период Временного правительства, я, как и многие из моих единомышленников, очень одобряли твердую позицию П. Н. Милюкова против левых группировок.

Позже, уже в эмиграции, многие из его прежних сторонников отошли от него ввиду его отрицательного отношения к Белой армии после ее эвакуации из Крыма. Среди них находился и я.

Позиция, занятая Милюковым, привела даже к расколу среди видных кадетов, оказавшихся в эмиграции. О каком-либо расколе в России не приходится и говорить, потому что большевики просто уничтожали членов кадетской партии, даже не выдвинувшихся на видные посты.

Октябрьские дни

В октябре 1917 года я разъезжал по городам и весям юго-западной части Новгородской губернии в качестве агитатора от партии народной свободы (кадетской). Шла избирательная кампания в Учредительное собрание[208]. Моя мать стояла одной из первых в списке кадетской партии по этой губернии. Порядок в партийном избирательном списке имел очень большое значение. Политические мудрецы и ученые государствоведы решили применить пропорциональную выборную систему, при которой можно было голосовать только за партийные списки. Число выборных от каждой партии в данном избирательном округе (который в большинстве случаев соответствовал губернии) зависело от числа поданных за ее кандидатов голосов. Это число определялось пропорционально для каждого списка, и затем признавались выборными кандидаты, стоявшие по порядку в каждом списке, – три, четыре, восемь кандидатов и т. д. в зависимости от числа голосов полученных данной партией.

Огромная масса избирателей не имела никакого понятия о партиях и потому находилась в полном тумане. Крестьяне знали только, что большевики требуют немедленного раздела всей земли и немедленного же прекращения войны. У эсеров в представлении крестьян эта немедленность была более сдержанной. Крестьяне совершенно не понимали, в чем было различие между большевиками и меньшевиками.

Партия же народной свободы считалась буржуазной, защищавшей интересы помещиков и капиталистов.

При таком низком уровне политического понимания положение кадетских агитаторов в деревнях было просто безнадежно.

– Мы тоже стоим за передачу всей земли крестьянам, – говорили представители кадетской партии.

– Даром или с выкупом? – спрашивали крестьяне.

Приходилось объяснять, почему кадетская партия считает необходимым возмещение за отчуждаемую землю.

После такого объяснения крестьяне обычно просто переставали нас слушать.

– Так что нам это не подходит, – сдержанно говорили они и расходились.

В уездных городах и больших промышленных и торговых селениях, где находилась интеллигенция, было совершенно другое. Инженеры, доктора, адвокаты, учителя гимназий и даже многие служащие местных самоуправлений обычно в большинстве высказывали симпатию кадетской партии. Рабочие были, конечно, на стороне социалистов. Но мы-то, молодежь, разъезжавшая по деревням и селам, прекрасно понимали, что результаты выборов определятся крестьянскими голосами.

Поскольку я помню, последний мой митинг был устроен кадетским комитетом в живописном Валдае, из которого видно большое озеро с белым монастырем на противоположном берегу. Выступление мое было успешным, городская аудитория поддержала меня, но этот успех не переменил моего настроения. Я понимал, что кадетская партия получит на выборах незначительное число голосов.

С таким пессимистическим настроением я попал на большую пересадочную станцию – Бологое, чтобы оттуда проехать в Новгород и доложить кадетскому губернскому комитету о результатах моей поездки.

Стояла хмурая, дождливая погода последних дней октября (по ст. ст.). Низкие тучи висели над набухшими от дождя голыми полями. Этот унылый осенний вид не способствовал бодрости настроения.

Было, вероятно, 26 или 27 октября (ст. ст.). Большая станция ничем не отличалась от всех ж[елезно]-д[орожных] станций периода Временного правительства. На платформах и в здании вокзала было много народа, ожидавшего поездов на Петроград и Москву. Станционное здание находится в Бологом между двух путей, как и на многих больших станциях Николаевской железной дороги. Пассажиры, выходившие из буфета, нередко садились в поезд противоположного направления.

Поезда шли в обоих направлениях более или менее нормально. На станции не заметно было ни напряжения, ни волнения. Заботились только, как сесть в нужный поезд.

Мне была дана какая-то связь к железнодорожному служащему, кажется помощнику начальника станции. Интересно отметить, что в то время как объединение железнодорожников, пресловутый ВИКЖЕЛЬ[209] (сейчас не берусь расшифровать это сокращение, кажется, Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников, но не уверен в этом) сыграл такую роковую роль в лукавой поддержке большевистского переворота, среди отдельных железнодорожников было немало сочувствующих кадетской партии.

Мне сообщили, что по ж. д. телеграфу получено известие из Петрограда о том, что, будто бы, большевики захватили власть. Но на это известие как-то мало было обращено внимания. Более подробных сведений пока не было, и мой единомышленник-железнодорожник считал, что если и действительно власть захвачена большевиками, то это ненадолго. Большевики будут быстро разогнаны. Его мнение подтверждалось слухами о том, что будто бы на Петроград двигается бронированный поезд.

– Посмотрим, как-то большевики с ним справятся, – говорили мои единомышленники.

Слухи о перевороте распространились среди