Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

Монтажная съемка всегда была, есть и останется генеральным оружием кинематографа, хотя мы сами, видя в прерывистой работе актера дефект нашей методики, как можем, боремся с монтажной короткопланностью. Но все средства борьбы пока не дали ничего, что могло бы принципиально и по существу заменить монтаж.

Прежде всего монтажный кинематограф всегда оперирует условным временем и условным пространством. В этом и есть его главное отличие от других зрелищных искусств, развивающихся во времени.

Есть разные понятия времени: одно – в приложении к театральному искусству, другое – в приложении к кинематографу, третье – в приложении к жизни.

В жизни время у нас длится столько, сколько оно длится, то есть за час проходит именно час. Уже на театре время прерывисто, потому что за 15 минут антракта может пройти год, месяц, несколько лет, а может не пройти и минуты. Одними только сменами картин художник властен уплотнять или растягивать время. В пьесах, где действие развивается беспрерывно, время растягивается, потому что зритель отдыхает целый антракт, а приходит на ту же секунду, в которую кончился предыдущий акт. В других случаях, наоборот, – сжимается: за несколько минут антракта проходят годы. Смена картин – это элементы монтажа в театре.

Но и само время, в течение которого происходит сценическое действие, – не совсем реальное человеческое время. Ведь если в театре слышен шум подъезжающего экипажа, то никогда между этим шумом и появлением на сцене нового персонажа не проходит столько времени, сколько нужно в жизни, чтобы выйти из экипажа, расплатиться с извозчиком, подняться по лестнице и т. д. Человек входит через 3–4 секунды, хотя в эти секунды невозможно проделать все необходимые операции. В театре эта условность никого не удивляет. Значит, уже в театре какие-то временные категории нарушаются, хотя и не столь значительно, как в кинематографе. В кино же мы свободно разрушаем время при помощи монтажа. Смена кадра практически означает для зрителя выключение из реального хода времени.

Если в фильме показать сначала студентов в аудитории, то потом достаточно врезать один кадр – заведующая учебной частью подводит итог рабочего дня, – как уже можно вернуться в ту же аудиторию через день, два, три. Всего одна секунда нужна для того, чтобы снять в мозгу зрителя ощущение непрерывного течения времени и сделать любой скачок.

Если один из героев скажет: «Знаете, ребята, я решил поехать к тете в Харьков», то достаточно после этого показать вертящееся колесо паровоза, чтобы действие могло быть перенесено в Харьков. Колесо присутствовало на экране всего одну секунду, а время уже разорвано.

Даже если режиссер развивает нормальную, беспрерывную в житейском смысле сцену и вставляет в нее любой кадр, хотя бы штепсель на стене, он уже может резко менять временные категории, пропустить минуту или час, перейти с утра на вечер или с ночи на утро.

Таким образом, монтажное кинематографическое зрелище развивается в условных временных категориях.

В картине «Пышка» героиня входит в дилижанс и кланяется. По мизансцене все сразу отворачиваются от нее. На экране это происходит не так: отвернулся один, второй, третий, четвертый. Поворот длится одну секунду, но она растянута вчетверо в четырех крупных планах. Такую растяжку времени, скрытую или открытую, легко обнаружить в любой монтажно построенной картине, их там бесконечное количество.

То же самое можно сказать и о пространственных ощущениях в кино. Кинематограф так же свободно обращается с пространством, как и со временем, причем, чем шире масштаб зрелища, тем это свободное обращение с пространством дает все более могучее оружие в руки художника.

Предположим, режиссеру нужно показать выступление Ленина в цирке Чинизелли в первые месяцы революции. Это огромный цирк, наполненный до отказа толпой, вовсе не состоящей из одних единомышленников Ленина. Там сидят и рабочие-меньшевики, и рабочие-большевики, и солдаты, которые еще не знают, меньшевики они, большевики или эсеры; петербургская интеллигенция, почти сплошь настроенная крайне отрицательно к Ленину, считавшая его германским шпионом; просто провокаторы; просто любопытные; просто хулиганы; люди, жаждущие услышать слово правды, и люди, жаждущие подраться и покричать. Словом – возбужденное человеческое море.

Выступает Ленин. Какие возможности при этом дает кинематографический монтаж, даже если не уходить за пределы цирка, если задача, стоящая перед режиссером, – показать людей, которые пришли послушать это выступление! Режиссер может, мгновенно переходя от Ленина к слушателям, выхватывать любое лицо, в любой крупности, или всю массу в целом, вновь лицо, вновь массу, такую-то группу, другую группу; может бросаться с аппаратом, как орел, который Хватает нужную ему жертву, налетая сверху. Все это позволяет создать зрелище колоссальной выразительности. Панорама в какой-то мере лишает режиссера этой возможности, ведет его к жанру.

Кинематограф не сразу освоил это свое генеральное оружие. Первоначально склейки в фильмах никаких художественных функций не несли. Если посмотреть картины 50‐летней давности, легко заметить, что режиссер переходил с кадра на кадр только в силу необходимости: исчерпались возможности съемки в одной декорации, он переходил в следующую. В пределах той же декорации монтаж появлялся только тогда, когда нельзя было все действие, происходящее в ней, охватить с одной точки. На характер склеек не обращали ни малейшего внимания: это была смена картинок – не больше.

Первые признаки монтажа обнаружились при выделении более крупных планов для раскрытия мимики и более подробного рассмотрения героя. Это были зачаточные элементы подлинного монтажа, возникшие в кинематографе.

Так, например, в картине «Домик в Коломне», поставленной еще до первой мировой войны по пушкинской поэме, главное внимание обращено на то, что гусар переодевается в женские юбки, бреется и т. п. И вот, поскольку надо было показать зрителю, что в женских юбках ходит мужчина – знаменитый актер Мозжухин, режиссер ввел в картину несколько относительно крупных планов – поясных или по колено. В кинематографии тех лет это было новшеством. Очевидцы вспоминают, что зрители кричали: «Где ноги?» Публика еще не понимала крупных планов. Потом быстро привыкла.

Считается, что американский режиссер Гриффит сделал значительное открытие, обнаружив возможность вести специфически кинематографическое повествование путем параллельного монтажа, который стал особенно моден в американском кино приблизительно во время первой мировой войны.

С тех пор монтаж начал играть все большую роль в немом фильме.

Прежде всего, он дал своеобразный способ изложения сюжета с быстрой переброской с места на место; далее, выделение детали, крупного плана позволяло рассмотреть то или иное событие более пристально, давало возможность подчеркнуть главное, создавало смысловые и эмоциональные акценты, и, наконец, в монтаже в первую очередь советскими режиссерами были открыты еще дополнительные могучие возможности – в частности, деформация времени и пространства, ритмическая организация зрелища и ассоциативное переосмысление материала. Элементы ритмического монтажа можно