Остывший пепел прорастает цветами вишни - Александр Петрович Нетылев

— Ты ведь из Палаты Державных Наблюдений? Я хочу сделать признание.

К вечеру весь город только и обсуждал, что разоблачение Ночного Жнеца. Измученный совестью, министр доходов Фань Йинпен рассказал Палате Державных Наблюдений обо всех убийствах, что он совершил, — и о четырех последних, и еще о двух, которые произошли раньше и которые никто не связывал с делом Ночного Жнеца. По мере рассказа сердце его билось все отчаяннее, из последних сил. Чтобы приложить палец к документу о признании, заверяя его юридическую силу, ему уже потребовалась помощь слуги.

А еще через две минуты сердце его остановилось, и министр Фань Йинпен, служивший трем Императорам, испустил дух.

Указом Императора министр Фань, написавший признание по доброй воле, был похоронен в семейном склепе со всеми почестями, подобающими чиновнику первого ранга. Но это была и единственная милость: разгневанный на то, что творил верный слуга за его спиной, Император приказал конфисковать все имущество семьи Фань.

Именно из этого имущества была сформирована награда, выданная чиновнику Цзюй Юаню из Палаты Державных Наблюдений за поимку ужасающего убийцы. В тот день Цзюй Юань вошел в историю Великой Вэй как человек, быстрее всех после назначения получивший повышенеи до пятого ранга. Указом Императора ночь после смерти Фань Йинпена была объявлена праздником; столичным кабакам было приказано тем, кто пьет за здоровье героя, наливать бесплатно.

Народ праздновал избавление от ужаса последних дней.

Пожалуй, что лишь один человек во всем Лицзяне остался чужд праздничным настроениям. Сидя в одиночестве посреди запущенного сада, Мао Ичэнь меланхолично попивал вино и слегка морщился в раздражении, слушая отдаленные звуки веселья. Музыка, песни и здравницы доносились даже до тихого квартала пригорода; время от времени где-то вдали грохотал фейерверк.

Город праздновал, но это был не его праздник.

Инь Аосянь подошла к нему бесшумно, — хотя и не сомневалась, что Король Демонов не дал бы застать себя врасплох. Так же бесшумно присела она рядом с ним.

— Это ведь ты заставил убийцу признаться.

Это был не вопрос, это было утверждение.

Мао Ичэнь пожал плечами и пригубил вино.

— Ты остановил его, — продолжала Аосянь, — Спас всех его будущих жертв.

Он снова пожал плечами:

— Простенькая иллюзия. Ничего больше.

Однако Бога Войны было не так легко сбить с толку.

— И теперь эти люди славят Цзюй Юаня, — только потому что именно ему Фань Йинпен признался в преступлениях. Ведь других заслуг в этом деле у него нет?

Отставив чашу, Ичэнь искоса посмотрел на девушку:

— Не все ли равно? — спросил он.

— Не все, — отрезала Аосянь, — Тебе ведь больно.

Он отвернулся.

— У меня все в порядке. Просто потратил много ци сегодня. А до этих смертных мне дела нет.

Аосянь покачала головой:

— Ты не умеешь врать.

Вот теперь Мао Ичэнь изумленно воззрился на неё:

— Я Демон-Лис!

— Я знаю, — пожала плечами девушка, — И ты мастерски играешь словами. Но когда пытаешься врать, у тебя шевелятся уши.

В неосознанности Ичэнь схватился за уши, — и тут же раздраженно тряхнул белыми волосами:

— Ты думаешь, я стану рыдать над тем, что кто-то не оценил моих заслуг? Брось. Мнение этих смертных не стоит того. Награды жаль, конечно, но об этом беспокоиться нечего. В мире смертных деньги легко достаются и легко уходят.

— Дело не в деньгах, — серьезно ответила Инь Аосянь, — Дело в справедливости.

Король Демонов расхохотался:

— Справедливость? Серьезно? Моя милая феечка, в этом мире ты пробыла всего пару дней — и оказалась в борделе. Сейчас ты вынуждена пользоваться гостеприимством злейшего врага, — потому что больше тебе просто некуда идти. Тебе, сокрушившей Короля Демонов и спасшей Небесное Царство, не на кого надеяться, кроме меня. И при всем при этом ты до сих пор веришь в справедливость?

— В мире много несправедливого, — не изменилась в лице девушка, — Во всех Шести Мирах. Но это не значит, что мы не желаем, чтобы справедливости было чуть больше.

Мао Ичэнь покачал головой:

— Это все ерунда. Справедливость. Честь. Дружба. Тепло. Любовь. Это все точно такие же иллюзии, как те, что творю я.

Инь Аосянь слегка дрогнула.

Но все же задала вопрос:

— Разве когда ты пил тот чай, что я приготовила для тебя, ты не чувствовал, как он согревает тебя изнутри?

Демон-Лис склонил голову набок:

— Разве сегодня днем Фань Йинпен не чувствовал, как призраки его жертв одолевают его? — вопросом на вопрос ответил он.

Инь Аосянь поднялась с места. Она могла бы продолжать вести спор, приводить аргументы. Но понимала она, что это бесполезно. Мао Ичэнь нуждался в её помощи, невооруженным глазом видела она ту боль, что он не желал признавать.

Но слишком горд он был, чтобы с этим согласиться.

Бог Войны прошла в дом — и вернулась, неся два меча. Один из них так и держала она в руке, другой же бросила к ногам Короля Демонов.

— Тогда дерись.

Мао Ичэнь удивленно оглянулся на меч, а затем медленно перевел взгляд на девушку. Уголки губ его приподнялись в сардонической усмешке.

— Выбираешь момент, когда я истратил практически все свои духовные силы. Весьма мудрая стратегия, Бог Войны.

— Ты их каждый день тратишь практически все, — отмахнулась она, — То на мое спасение, то на спасение Лоу Синь.

— Ты права, — хмыкнул Ичэнь, — Не очень-то по статусу я их трачу.

И в следующее мгновение он сорвался с места. Смертный даже не успел бы уловить момент, когда его клинок покинул ножны.

Но Аосянь ожидала этого. Она знала заранее, как и куда он ударит. Лезвия клинков столкнулись, высекая искры. Ичэнь был сильнее и тяжелее, и под его натиском Аосянь вынуждена была податься назад. Два удара отразила она, — а затем сама атаковала в ответ.

И как и она, Ичэнь знал заранее, куда устремится клинок. В это мгновение, в пляске мечей, казалось, что друг друга они странным образом понимают лучше, чем кто-либо на целом свете понимал их.

Он предугадывал каждый её шаг.

Она предугадывала каждый его шаг.

Ни один удар не достигал цели, — потому что каждый из них знал точно, откуда его ждать.

Праведная ярость Небесного Царства схлестнулась с опалающей ненавистью Царства Демонов, — схлестнулась и угасла без остатка. Аосянь не заметила, — да и чувствовала, что не заметил этого и Ичэнь, — как мелодия битвы неуловимо изменилась. Не было в ней уже жажды убийства, не было стремления любой ценой уничтожить врага.

Ведь где-то далеко за гранью разумного осознания с болезненной четкостью понимали оба, что нуждаются друг в друге.

Звон встречающихся клинков звучал уже почти