Женщины в бою - Анна Ларсдоттер

чем женскую зависимость. Если мужчины кутили между боевыми вылетами, спали с проститутками, курили до беспамятства, все это можно было в какой-то мере интерпретировать как нормальную реакцию на экстремальный опыт. В случае с женщинами — врачами и медсестрами — ситуация складывалась по-иному. Как только они пускались во все тяжкие, вышестоящее командование немедленно делало им выговор, призывая вести себя как леди. Мужчины, служившие в Плейку, могли приобрести презервативы в лавке на военной базе, но стоило женщине попросить противозачаточные таблетки (а их надо было запрашивать, так просто оральные контрацептивы не раздавали), ей устраивали форменный допрос. Иногда материалы такого вот дознания включали в заключительный рапорт об армейской службе.

Эти примеры двойных стандартов со всей безжалостностью показывают, в какие узкие психологические рамки оказывался втиснут женский медперсонал во Вьетнаме. Считалось, что женщинам не нужны ни секс, ни алкоголь, чтобы выместить избыток негативной энергии и отчаяния, которые могла внести в их жизнь война. Они не станут кутить и уж точно не будут палить по диким животным или предаваться прочим мужским забавам. Ожидалось, что они будут сами врачевать душу, причем не только свою, но и души раненых бойцов. Страдания пациентов всегда важнее их собственных, это медсестры понимали на инстинктивном уровне.

Переживания медперсонала на войне всегда считались менее значимыми, чем переживания участников сражений. Их чувства отбрасывали как малоинтересный «тыловой опыт». Этим женщинам не хватало статусности. Но прозвище «тыловой крысы» (REMF — Rear Echelon Mother Fuckers), так американок называли во Вьетнаме, причиняло боль, писала медсестра Шарон Грант Уилдуин в своем дневнике. Ведь во Вьетнаме не существовало четкой границы между фронтом и тылом. Все работали с непрерывным риском для жизни. Сирены не затихали. Быстрые транспортировки раненых с поля боя в госпиталь осуществлялись вертолетами, так что казалось, битва продолжается и в операционной.

Вот как подвела итог происходившего Джуди Дженкинс в одном интервью: «Мы, женщины, были некомбатантами там, где нас могли убить с той же легкостью, что и мужчин. С той лишь разницей, что мы не могли даже отстреливаться. Нам не дали такого шанса. И что же тогда делать со страхом и злостью? Приходится копить их в себе. Впитывать как губка».

Линда ван Девантер ждала возвращения со службы, но когда этот день настал, его едва ли можно было назвать счастливым. Обремененную воспоминаниями, переполненную грузом вины, столь часто сопровождающей выживших участников войн, Линду вытолкнули обратно в «мир» — так называлась жизнь за пределами Вьетнама. Более того, ощущение вины подчас удваивалось, поскольку ветеранов считали подручными правительства в неоправданной войне, выкосившей сотни тысяч невинных жизней. На родине их многие ненавидели — как своего рода военных преступников.

Все сходились в одном: «Если женщина отправилась во Вьетнам, скорее всего, она просто спятила». Многие подозревали женщин в том, что они ехали туда за сексуальным опытом и разгульной жизнью, которые дома считались неприемлемыми. Подобно участницам Женского вспомогательного армейского корпуса, пострадавшим в 1943 году от клеветнической кампании, медсестры стали жертвами досужих домыслов. В эту же западню попадали сестры милосердия, отправлявшиеся на фронт в Первую мировую, и любая прачка в армии XVII века.

Как только Линда ван Девантер сошла с самолета на американскую землю, кто-то плюнул в ее сторону. Нетрудно понять, почему она, как и многие другие, долгое время предпочитала молчать о пережитом.

Поступая в 1970 году на службу в армию, Линда не сомневалась в справедливости этой войны. Как и многие, она твердо верила, что борьба, в которую решила вступить ее страна, ведется за демократию и свободу вьетнамского народа. Что сражения в Юго-Восточной Азии имеют моральную основу. Что сама она сможет принести пользу. В своей книге Линда описывает произошедшие с ней метаморфозы, рассказывает, как на смену восторженному идеализму пришел циничный взгляд на мир, при котором такие понятия, как храбрость и жертвенность, кажутся почти нелепыми. С холодной объективностью она созерцает саму себя и видит, как в ней зарождаются расистские наклонности. Как она начинает дегуманизировать врага и вслед за военными называть вьетнамцев гуками[87]. Как втайне желает смерти лежащему перед ней на операционном столе северовьетнамскому офицеру.

Но впоследствии она понимает, что в этой войне нет победителей, только проигравшие, и что вся эта война — сплошное безумие, которое нужно просто перетерпеть.

После окончания службы Линда ван Девантер столкнулась с проблемами, которые мы сегодня воспринимаем как последствия ПТСР, посттравматического стрессового расстройства. Бессонница, ночные кошмары, приступы плача, агрессивность, самодеструктивное поведение, склонность к суициду. Вернувшись в «мир», она с трудом могла работать, строить отношения и ладить с семьей. Она начинает пить, вечерами ходить в бары в поисках того, кто забрал бы ее к себе домой. Того, кто смог бы дать ей нечто более стабильное, чем секс на одну ночь. Какое-то время она посещает психотерапевта, но никогда не упоминает во время сеансов, что побывала во Вьетнаме. Эту постыдную главу своей жизни она много лет пыталась стереть из памяти.

Ситуация обострилась после попытки вступить в союз Американских ветеранов Вьетнамской войны (Vietnam Veterans Against War), который боролся с войной на политической арене. Ван Девантер столкнулась с отношением, которое десятилетиями сопровождало женщин, побывавших на войне во Вьетнаме. Суть его заключалась в следующем: их там никогда не было. А если и были, то о таком лучше вслух не говорить.

— Ты совсем не похожа на ветерана. Если в наших маршах будут участвовать женщины, Никсон и тележурналисты решат, что мы сгоняем на них гражданских.

— Я могу доказать, что побывала во Вьетнаме.

— Я тебе верю. Но ты не можешь вступить в наше объединение. Мне очень жаль.

Только когда муж Линды ван Девантер начал работу над документальной радиопередачей о недавно созданной организации для ветеранов войны, ее представитель вдруг осознал, что во Вьетнаме находились и женщины. Слова, процитированные в начале главы, сказаны как раз в момент прозрения. А после того, как ван Девантер стала изучать психологию и столкнулась с понятием ПТСР, она начала понимать, что описанные симптомы относятся к ней самой. После войны никто не подумал обследовать побывавших там женщин, чтобы выявить у них наличие ПТСР, — считалось, что от синдрома страдают исключительно участники боевых действий. Право на подобный диагноз имел лишь тот, кто сам убивал или был на волосок от смерти.

Медсестра и ветеран войны Анн Поулас описала свои переживания, вызванные таким пренебрежительным отношением. «Союз ветеранов никак не мог взять в толк, — говорила она, — что в той войне не было никакого „тыла“. Вьетконг атаковал повсюду, госпитали тоже оказывались