Иван Великий - Михаил Шерр

К матери и к жене я попал только к вечеру.

Мать сказала, что похудел. Я сказал, что в поле все худеют. Она посмотрела и не поверила ни одному слову, и это у неё выходит без всякого труда.

Марья была на шестом месяце и с лета сильно раздалась. Она спросила про то, чего не видела и видеть не могла.

— Правда ли, что ты сам вниз ходил? К воде?

— Ходил.

— Зачем? — голос её задрожал.

Ответить на это было нечего. Затем, что увидел плотный клин посреди рассыпанной толпы и понял, кого там берегут. И это была единственная глупость, которую я себе позволил в тот день, и уже знал, что это глупость, ещё когда соскакивал с коня.

— Затем, что надо было, — сказал я.

Она помолчала и сказала, что ей рассказали иначе. Что будто бы я сшиб царевича с седла копьём.

— Копья у меня не было.

— Я так и думала, — сказала она.

Разбирали дело на третий день, в палате, при немногих.

Сидели Патрикеев, Ховрин, Оболенский Василий Иванович. Бородатый сел с краю и писал.

Я докладывал числами и начал с них сразу, без предисловия.

Своих убито двести сорок один человек, по всем полкам. По моей сотне с ранеными потеряно пятьдесят четыре, погиб мой старый оружейник Федор. Раненых по всем полкам четыреста с лишним.

Пленных взято семьсот шестьдесят два. Но это кроме тех, кого взял Касим. Из них к выкупу пятнадцать, имена в росписи. Трое из них чингизиды. На этих словах Ховрин довольно потряс головой и мне показалось, что сейчас облизнется как кот на сметану. Больше тридцати пленников представляют интерес за своё ремесло и они все будут за мною. как и отобранные мною раненые лошади, если выздоровеют.

Коней взято четыре тысячи триста, считаны дважды. Наряд возвращён: один ствол треснул по казне на втором выстреле. Зелье израсходовано не всё, а дроб весь.

Отец слушал, повернув лицо чуть в сторону, как слушает слепой.

Про встречу и про молебен ему подробно рассказали. Мазовшу он не видел и не увидит никогда. Он спросил про него не то, что спросил бы зрячий.

— Молодой?

— Под тридцать.

— Голос какой?

— Не слыхал, государь. Он нам еще ни одного слова не сказал.

Отец кивнул, будто это ему что-то сказало, и, может быть, вправду сказало. Дальше я доложил как распорядился добычей.

Пленные рядовые отданы Якубу, семьсот сорок семь человек. Куплены они мною из своей доли, по коню за голову, и кони пошли в общий раздел. Царевич отдан Касиму за табун и за будущую службу по зову.

Про цену назначенную мною за взятого чингизида, я объяснил при всех, потому что объяснять её надо было не отцу. В московских руках этот человек не стоит ничего. Держать и стеречь его один сплошной расход. Показать можно один раз, и мы это сделали. Но на другой день он делается узником, которого кормят двадцать лет.

В касимовых руках он стоит огромного табуна. Сеид-Ахметовы улусы стоят без вождя, зимовать надо всем, а звать некого. У кого в руках чингизид, тот с этими улусами говорит сверху вниз. Мазовша первый в истории царевич взятый нами в честном бою и другого выхода, кроме как служить мне, у него нет. Нынешним чингизидам далеко до легендарного основателя и его сыновей, они слабы в коленках.

Разрешения делать по своему усмотрению я не просил и не собирался.

Патрикеев всё оценил первым, это было видно по его по лицу. Да и возражать оказалось нечему. Казна получила деньги, которых весной не было, и получила их не с сохи, а с войны. Москве пока такое выпадает раз в поколение. А слава добытая в бою поднимает меня сразу же напрямую к князю Дмитрию.

Отец возражать и не стал. Он спросил про то, чего в докладе не было.

— Юрия пошто вперёд не пустил?

— Пустил, но по дыму.

— Он мне сказывал, что четыре часа в перелеске стоял.

— Стоял, — согласился я.

— И ты знал, что будет стоят?

— Знал.

Он помолчал.

— Ты, Иване, у него в тот день четыре часа отнял, — сказал отец. — А он тебе их покорно отдал. Это дорого стоит.

Тут ответить было нечего, и я не ответил.

Литовское письмо Бородатый положил на стол последним, и я оговорил сразу: прямых слов в нём нет. Царевич пишет пану, имени которого писец не разобрал. Пишет, что отец его умер у литвинов и что за него никто ничего не дал. Что улус смотрит на восток и на север и что зимовать будет тяжело. А про поход в письме ни слова.

— Так и не докажешь ничего, — сказал Оболенский.

— А не надо доказывать.

Доказывают в суде. А тут довольно того, что бумага лежит у нас на столе и что разговор про неё начинаем мы, а не они. Дальше это будет лежать и ждать, и через год или через пять оно понадобится, и тогда его достанут.

* * *

Иван вышел, и митрополит остался с государем, и они сидели молча дольше, чем обычно сидят.

— Двести сорок один, — сказал наконец Великий Князь. — Он их всех по именам знает, отче. Он мне до вечера читать готов был.

— Пущай читает.

— Я в его годы не то считал и читал.

Мтрополит подумал и ответил неожиданным для Великого Князя.

— Ты, государь, в его годы бегал, — сказал он. — Оно и слава Богу, что не считал.

* * *

Про юрт Якубу я заговорил на другой день и заговорил один на один.

Юрт даёт Великий Князь. Город с волостями и корм отпускает казна. Я обещал это Якубу ночью, у коня, накануне боя, и обещал за спиной отца, и знал, что делаю.

Ховрина позвали считать, и он посчитал вслух, и вышло скверно.

Второй служилый царевич стоит второго города, второго корма и жалованья его людям. И стоить будет неизвестно сколько лет. Касим сидит в Городце девятый год и обходится казне дороже, чем два наместника.

— А людей у него сколько? — спросил отец.

— Семьсот сорок семь. Да своих четыре десятка.

— И кормить их зиму кому?

Вот на это я и упирал. Кормить их всё равно придётся, и придётся нам, потому что