Корабль костей и зубов - Карина Халле

Все те волны радости и блаженства, которые подарил мне этот мужчина, это мерзкое создание, стерлись из памяти. Словно ничего и не было. Вместо этого я снова ненавижу его и вынашиваю планы мести. Как он посмел со мной так поступить? Он забрал мою кровь без моего прямого согласия, затем осквернил мое тело сзади, держа меня связанной и дойдя до того, что обращался со мной как с лошадью на узде. Удивляюсь, как он не высек меня плетью, хотя, полагаю, он вполне справился рукой.

Я закрываю глаза при одной этой мысли — от резкой боли ладони, ударившей по моей плоти, от того, как всесторонне он овладел мной сразу после, словно был не в силах сдержаться, — и мои бедра сами собой сжимаются, чтобы унять внезапный прилив давления.

Прекрати, приказываю я себе. Сосредоточься и придумай, что делать дальше.

Но у меня нет времени на разработку плана, злость внутри просто клокочет и выплескивается через край, отчего мысли становятся тягучими и неповоротливыми.

И тут звякает замок, дверь открывается, и в комнату входит Рамзи.

В руках у него бутылка рома и тарелка с рыбой. Я игнорирую муки голода и смотрю исключительно на тарелку. Можно было бы разбить ее и вонзить осколок ему в сердце — возможно, это сработало бы.

— Я должен перед тобой извиниться, — говорит он, запирая за собой дверь. — Знаю, я обещал вернуться прошлой ночью и нарушил свое слово. После всего, что здесь произошло, я так сильно вымотался, растратил силы так, как никогда раньше, что, можешь верить или нет, просто уснул.

Он подходит ко мне и присаживается на корточки. Он ставит рядом ром и рыбу, затем берет меня за плечи и поднимает на ноги.

— Не трогай меня, — говорю я.

Он убирает руки, словно обжегшись, а затем смотрит на меня мрачным взглядом — глаза его стали совсем серыми, под цвет надгробного камня.

— Я дал тебе еще одно обещание. Сказал, что если ты будешь хорошей девочкой, то сможешь выместить на мне все до последнего. Что я позволю тебе причинить мне боль. Я здесь, чтобы сдержать это слово.

— Я не смогу причинить тебе серьезной боли, пока связана, — отзываюсь я, ощущая во рту привкус металла.

— Я знаю, — тихо отвечает он. Он заводит руку мне за голову и, к моему величайшему удивлению, отстегивает цепь, с тяжелым звоном бросая ее на пол.

Боль во рту вспыхивает с новой силой — глубокая, ноющая боль от того, что челюсти слишком долго были широко раскрыты, но я уже чувствую, как прорезаются мои зубы сирены. По жилам разливается сила.

Неужели он и вправду такой глупец? — мелькает у меня в голове мысль, пока он перебирается к моим запястьям и ловко развязывает веревки, пока руки наконец не освобождаются и наружу не выходят когти. Они сгибаются, запястья затекли.

— Давай же, — говорит он, спокойно встречая мой взгляд. — Сделай со мной худшее. Я не буду сопротивляться.

Я с трудом сглатываю, мне тяжело соображать.

— Знаю, ты хочешь этого. Знаю, ты сдерживала это желание, ждала момента, когда сможешь выплеснуть его на меня. Я знаю, что твоя чудовищная сторона победит в этом случае, потому что по-другому просто быть не может. Я заслуживаю твоего гнева, Марен. Заслуживаю, как и все те люди, что пытались запереть тебя в клетку. Люди, которые ранили тебя, не замечали и игнорировали. Люди, пытавшиеся слепить из тебя то, чем ты не являешься. Люди, что использовали страх, чтобы управлять тобой. Возможно, ты не сможешь покарать их всех, возможно, ты уже уничтожила того, кто причинил тебе больше всего боли, но меня ты покалечить в силах. И я ведь тоже тебя обидел.

Ты меня не обижал, так и подмывает ответить ему из-за уязвленной гордости. Но правда в том, что он меня обидел. И даже больше: я злюсь на него. Злюсь за то, что он поставил меня перед выбором между страстью и ненавистью. Злюсь за то, что мне хочется ему довериться, что какое-то глубокое тепло внутри меня жаждет довериться ему, и в то же время я знаю, что не могу.

— Я больше не надену на тебя путы, — говорит он, — и отпущу тебя на свободу, если ты пообещаешь обрушить на меня всю свою ярость.

Его что, тоже возбуждает боль?

Но неважно, что я думаю, потому что я чувствую, как во мне поднимается гнев — вода в котле закипает.

— Вспомни свою сестру, — шепчет он.

Он убил твою сестру.

Это становится спусковым крючком.

Белая слепящая ярость лишает меня рассудка.

Крик, вырывающийся из моих легких, принадлежит раненому зверю. Он сотрясает воздух, разбивает стекло в иллюминаторе, и я бросаюсь на него с выпущенными когтями.

Я целюсь ему в лицо, крича. В это его прекрасное, красивое лицо. Я оставляю на нем полосы своими когтями, рассекая бровь, глаз, отхватывая кончик носа. Перебираюсь на другую сторону, проделывая то же самое. Я мычу, плачу и кромсаю его на куски снова и снова, пока он не начинает выглядеть хуже Седжа. Его лицо повисает лоскутами, его больше невозможно узнать. Он превращается лишь в кости, мышцы и окровавленную кожу.

И я чувствую, как меня что-то охватывает. Я думала, это будет стыд — я должна стыдиться, должна быть в ужасе, но внутри меня все еще живет нечто темное, дерзкое и злое, чудовище, способное превзойти любых монстров.

Я делаю выпад с лязгающей пастью и вцепляюсь ему в горло — точь-в-точь как он вчера мне, око за око. Но если он просто пил мою кровь, я прокусываю его насквозь, вырывая кусок шеи, и на пол хлещет кровь.

С тебя хватит, стоп, всё кончено! — кричит мне голос изнутри. — Ты убьешь его!

Рамзи покачивается на ногах, превратившись в сплошное кровавое месиво, и я задаюсь вопросом: а не зашла ли я слишком далеко? Быть может, он вовсе не так неуязвим, как пытался меня уверить.

— Ты все еще злишься? — произносит он сквозь разодранные губы, и голос его звучит хрипло и нечеловечески. — Ты все еще полна ярости?

Я начинаю сдерживать наворачивающиеся слезы, чувствуя, как наружу выплескивается буря эмоций.

— Да, — отвечаю я, едва справляясь с дыханием. — Я все еще злюсь. Помоги мне боги, я не хочу быть такой злой.

Он, кажется, обдумывает это, хотя я уже даже не могу разглядеть его глаз — они превратились в сплошные окровавленные