Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Однажды капитан русской канонерки сообщил, что видел яхту, заходящую в гавань Пирея с сидящей на палубе женщиной, чьи волосы доходили до пят, а двое слуг стояли позади нее, расчесывая ее. «Это могла быть только императрица Австрии…» — сказал мой отец, когда услышал эту историю.

Позже в тот же день ко дворцу подъехала карета, и сообщили о загадочном посетителе, женщине, которая не желала назвать свое имя. Это была, как мы и ожидали, императрица Елизавета.

Она настаивала на соблюдении строгого режима инкогнито, пока была в Греции, хотя в этом не было необходимости, поскольку все знали, кто она такая.

Она не любила фотографироваться и остерегалась посторонних взглядов — и всегда носила с собой большой веер, чтобы в случае необходимости разворачивать его и прятать лицо от прохожих.

Императрица была прекрасной женщиной во многих отношениях, я думаю, гораздо прекраснее, чем ее изображает большинство биографов. Умная, проницательная, чувствительная, она обладала всеми качествами, чтобы стать великой императрицей. Но ей трагически не хватало чувства меры. Даже в мелочах повседневной жизни она не знала умеренности. Она не могла заниматься чем-либо, не превращая это в манию.

Находясь на Корфу, она решила выучить греческий язык, хотя приехала туда отдыхать. Греческий язык сложен, и его изучение вряд ли можно рекомендовать как успокаивающее занятие. Императрица, конечно, не считала это таковым ни для себя, ни для кого-либо еще, потому что она измотала своих двух учителей, графа Меркати и мистера Христоманоса. Каждый день она проходила десять или двенадцать миль с одним из них, всю дорогу разговаривая по-гречески, и даже во время церемонии расчесывания волос один из них всегда присутствовал и читал ей.

Ее фигура стала для нее еще одной навязчивой идеей. Хотя она была чрезмерно стройной, когда приехала в Грецию (она весила, я полагаю, всего семь стоунов[19]), ни одна голливудская кинозвезда не смогла бы придерживаться ее спартанского режима. Постоянная диета делала ее раздражительной и подавленной. Даже когда она обедала с моими родителями, она обыкновенно не ела ничего, кроме салата и фруктов, и сразу же после этого начинала одну из своих утомительных прогулок, скользя по земле, словно беспокойное красивое привидение.

* * *

Еще одно воспоминание из моего детства — землетрясение в Греции в 1894 году[20]. С тех пор я пережил несколько, но это, хотя и не самое сильное, было страшнее, чем другие, потому что оно продолжалось две недели.

Самым любопытным фактом было то, что оно началось в Страстную пятницу, как раз в тот самый момент, когда Евангелие дня читалось в церквях по всей стране. Тысячи людей слушали слова: «…и земля содрогнулась, и завеса в храме разорвалась надвое», когда почувствовали, как земля вздымается под их ногами, и увидели покачивающиеся над ними каменные столбы.

В полностью забитых церквях Афин случились ужасающие сцены, поскольку десятки людей были растоптаны насмерть в безудержном стремлении пробраться к выходу. Паника нанесла гораздо больший урон, чем землетрясение.

Я не знаю ничего страшнее землетрясения. Странная, давящая тишина, которая предшествует этому, когда ни один лист не шевелится на деревьях; море кажется абсолютно спокойным и зловещим; раздается тоскливый вой собак; чувство страха, которое, кажется, передавалось всем живым существам, подчиняясь некоему глубинному первобытному инстинкту. А затем финал — могучий грохот, похожий на стон какого-то огромного монстра, тошнотворная дрожь земли; крики мужчин и женщин; крушение зданий, равняющихся с землей пережившей слишком много эпох, чтобы сосчитать людей, которые строят на ней свои жалкие жилища.

Я наблюдал за этим первым землетрясением из укрытия, каким мне тогда казался кабинет отца. Я помню, как стоял на диване в белом пикейном платье с синим поясом, рука отца крепко обнимала меня, он дрожал с головы до ног, но все же я был полностью уверен, что он сможет защитить меня.

Конечно, мне было всего пять лет, и я видел в нем Верховное Существо моего маленького мира, но он внушал то же чувство уверенности всем, кто его знал.

В первые годы своего правления он столкнулся со многими трудностями, поскольку положение короля было больше похоже на положение усыновленного ребенка, избалованного добротой с одной стороны и обвиняемого в том, что он чужак — с другой. Он сам это понимал. Его любимым утверждением для нас было: «Вы никогда не должны забывать, что вы иностранцы в этой стране, но вы должны заставить их забыть об этом».

Ему было всего восемнадцать лет, он все еще учился в Военно-морской кадетском училище Копенгагена, когда за ним послал двоюродный дедушка, король Дании Фредерик VII[21], и сказал, что прибыла депутация из Афин, чтобы предложить ему корону Греции и что он должен ее принять.

К тому моменту ценность короны заметно поубавилась, так как она безуспешно предлагалась по всей Европе в течение нескольких месяцев. Опыт короля Оттона, единственного правителя, который был у греков с момента их освобождения от четырехсотлетнего подчинения турецкому игу, не внушал оптимизма, поскольку его правление было бурным со дня его восшествия на престол в 1833 году до его свержения тридцать лет спустя. Внутриполитические интриги, с одной стороны, и вмешательство великих держав-покровительниц, Франции, Англии и России, с другой, сделали его задачу невыполнимой.

Поэтому найти преемника было нелегко. Корону предлагали сыну королевы Виктории, герцогу Эдинбургскому[22], а также бельгийским и немецким принцам, но все они отказались от нее.

Затем Греческое Национальное Собрание, подстрекаемое державами-покровительницами, решило сделать еще одну попытку и отправить делегацию в Копенгаген, чтобы пригласить принца Вильгельма, сына принца Дании Кристиана, племянника короля, взойти на трон.

Мой отец хотел отказаться, как и другие принцы. Перспектива править далекой страной и беспокойным народом, язык которого он даже не знал, не приводила его в восторг. Кроме того, это означало отказ от избранной им карьеры на флоте, а он был прирожденным моряком и больше всего любил море.

Его отец тоже считал, что следует отказаться, но старый король был непреклонен. Между ним и его племянником были жесткие споры.

— Я говорю вам, что моего мальчика не заставят ехать в Грецию…

— Хорошо, тогда, если вы не позволите ему уехать, я прикажу вас застрелить.

Послали за Вильгельмом, поставили его перед фактом. Он молча слушал все, что они говорили.

— Я хотел бы подумать над этим в течение часа. — сказал он.

Итак, он отправился в сад и там в одиночестве принял решение, навсегда отказавшись от мира и безопасности Дании и своей заветной мечты