Мемуары - Христофор Греческий и Датский

На следующий день король принял греческую делегацию во дворце, и датский принц Вильгельм официально принял титул короля эллинов Георга I.

На церемонии он выглядел очень красивым, как рассказывала мне бабушка спустя долгое время: высокий и прямой, в форме датского адмирала, он казался старше и серьезнее своих лет. Он не подал виду, каких усилий стоило ему это решение.

В октябре 1863 года он отправился в свое новое королевство и начал изучать язык и обычаи своих подданных. Первые четыре года своего правления он никогда не покидал страну. Вместо этого он путешествовал по Греции, свободно общаясь со всеми классами людей.

Он привез с собой нескольких датских советников, в том числе графа Шпонека[23], но тот пробыл в Греции недолго, так как старый государственный деятель был слишком склонен к диктатуре. Греков возмущало его чувство собственного превосходства, и мой отец счел, что верность Греции превыше всего. Он никогда не позволял никому критиковать своих министров, и нам никогда не разрешалось говорить о политике дома. Он очень мудро отказался вмешиваться в партийные споры, ибо любовь к политическим интригам погубила греков.

С самого начала он показал отличное понимание своих подданных. Они не всегда заслуживали доверия, но он безоговорочно доверял им, и его уверенность покорила их сердца.

Он был прирожденным правителем, так как обладал силой характера и не боялся ее показывать, хорошо разбирался во всех вопросах и не колеблясь высказывал свое мнение, чего бы это ни стоило. У него был инстинкт к государственной мудрости и он дружил с величайшими государственными деятелями своего времени, но во всех делах поступал искренне. Самые скромные из его подданных знали, что они могут обратиться к нему напрямую. Он часто заходил в дома своих подданных, разговаривал с ними, как с равными, давал советы, если они просили об этом, решал их проблемы, если мог.

Ни один человек никогда не работал больше, чем он. Его «рабочий день» никогда не был короче десяти часов и зачастую длился двенадцать или даже двадцать четыре часа, если возникал кризис.

Каждое утро он вставал в 7:30 и до завтрака, то есть до 9:30, просматривал переписку. После этого начинались совещания с домашним персоналом, проверялись счета, выдавались указания для приема гостей. Затем он шел в свой кабинет и проводил остаток утра, принимая министров и давая аудиенции. До обеда он часто принимал от пятидесяти до шестидесяти человек, так как любому, кто хотел его увидеть, достаточно было написать свое имя в книге аудиенций — и встречу назначали. Днем, если не нужно было открывать больницу или школу или посещать общественное собрание, приходилось иметь дело с перепиской. Рутинную работу выполняли секретари, но отец предпочитал писать большую часть писем самостоятельно. Обычно ему удавалось выкроить свободное время, час или около того в день, когда он выходил гулять или кататься с одним из нас. В первые годы брака мама всегда ездила с ним, но потом у нее ухудшилось зрение, и ее место заняла сестра Минни[24].

У отца никогда в жизни не было полицейского телохранителя. В город он выезжал с одним из нас или с адъютантом.

В 1898 году, когда отец ехал в экипаже с моей сестрой Минни, случилось покушение. Внезапно двое мужчин выскочили с тротуара на дорогу, присели там с винтовками и открыли по ним огонь. Пуля просвистела через шляпу кучера, другая задела ногу лакея.

Минни, охваченная любопытством, осматривалась по сторонам. Отец схватил ее за шею и одной рукой прижал к полу кареты, а другой злобно тряс тростью в сторону нападавших.

Присутствие духа кучера спасло ситуацию, потому что он погнал лошадей и покинул зону досягаемости пуль прежде, чем кто-либо из них был ранен. Потенциальных убийц поймали, судили и признали фанатичными анархистами[25].

Единственным результатом инцидента было то, что король стал более популярным в Греции, чем когда-либо прежде. Народ построил церковь на том месте, где было совершено покушение на жизнь короля, и огромные толпы людей благодарили Бога за его спасение.

Мама всегда хранила кольцо сбруи, через которое прошла пуля. Ее тревожили опасения за безопасность отца, хотя она никогда о них не говорила.

Ни один брак не был более искренним, чем брак моих родителей. Отцу было всего двадцать два года, когда, по уговорам своих советников, которые настаивали на необходимости королевы для страны, он поехал в Россию, чтобы найти супругу. Но той, кого он выбрал, была маленькая пятнадцатилетняя Великая княжна Ольга, которая не завершила учебу и с которой он случайно виделся лишь однажды, когда был в гостях у ее родителей[26]. С этого момента его судьба была решена. Через несколько месяцев они обвенчались. Невеста была еще совсем ребенком и привезла с собой в новую страну своих кукол.

Перед въездом в Афины она надела платье в греческих синем и белом цветах, и толпа на улице громко приветствовала ее. Ее застенчивая молодость и красота покорили в тот день впечатлительные сердца греков, и, несмотря на все превратности судьбы нашей династии, королева никогда не теряла любви народа.

Глава II

Поездки в Данию. — Кайзер Вильгельм на Корфу

Наша семья представляла собой Вавилонскую башню. Родители общались друг с другом по-немецки и по-английски с нами, детьми, за исключением моего брата Андрея, который категорически отказывался говорить на каком-либо языке, кроме греческого. Мы говорили по-гречески в детской и на уроках. Моя невестка[27], дочь принца Ролана Бона-парта[28], со всеми говорила по-французски; жена моего брата Николая, Великая княгиня Елена[29], говорила с моей матерью по-русски и по-английски с остальной семьей. Наши датские и русские родственники, когда они собирались вместе, делали разговор еще более разнообразным. Одной из тех, кто приезжал к нам в гости, была двоюродная сестра моей матери, принцесса Тереза Баварская[30], она поражала всех своей эрудицией; она знала двадцать разных языков и свободно отвечала на любом из тех, на которых ей приходилось общаться. Она была чрезвычайно интересной личностью, известным ученым и исследователем; было очень мало уголков земного шара, которые она не посещала, изучая флору и фауну.

Моя мама, как и все русские, была прирожденным лингвистом. Когда она приехала в Грецию, она не говорила ни по-гречески, ни по-английски, но менее чем за год она выучила оба языка. Она, должно быть, передала нам часть своего таланта, поскольку я могу сказать абсолютно честно и без пафоса, что все мы довольно