Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

Соединенного Королевства в Европейское экономическое сообщество. По крайней мере так все считали. Только посол и несколько высокопоставленных чиновников знали правду: Корнуэлл был шпионом, внедренным МИ–6 для разоблачения нацистских ячеек, которые начали возрождаться в Германии. Хотя его успехи в шпионаже оказались невелики, этот опыт сыграл важнейшую роль в том, что Дэвид под псевдонимом Джон Ле Карре стал одним из самых известных авторов шпионских романов в истории. И одним из любимых писателей моего отца: позже мы увидим, что бывший шпион сыграл символическую роль в финале наших отношений.

Ле Карре привнес в жанр, слишком склонный к преувеличениям, ноту реализма и правдоподобия, в которой тот нуждался. Писатель признавал: дисциплинированность, которая потребовалась ему для составления разведывательных отчетов, в итоге стала отличительной чертой его прозы. Он осознал важность сдержанного стиля, в котором прилагательные были столь же подозрительны, как двойной агент, а главную роль во фразе играл глагол. С одной стороны, шпионаж определил писательскую манеру Ле Карре; с другой – Ле Карре, в свою очередь, определил жанр шпионского романа. Прежде всего агенты МИ–6 у него выглядели гораздо более эффективными, чем это было на самом деле. В романе «Шпион, пришедший с холода»[21] он отправил своего главного героя Алека Лимаса по ту сторону Берлинской стены, чтобы тот внедрился к восточным немцам в качестве опального британского агента. «Я, черт возьми, думаю, что единственная удавшаяся нам операция с двойным агентом за всю историю, – это та, которую придумал Ле Карре в “Шпионе, пришедшем с холода”!» – воскликнул один из директоров MИ–6.

В одном из своих самых известных романов, «Шпион, выйди вон»[22], который в испанском переводе называется просто «Крот», Ле Карре использует название этого животного для обозначения информатора в организации. До публикации романа в 1974 г. это слово не использовалось в таком смысле ни в МИ–6, ни в ЦРУ. Сам Ле Карре пытался вспомнить, откуда его взял; он говорил, что, возможно, просто заимствовал русское «крот», но в архивах КГБ этот термин также не обнаружен. Возможно, этот термин придумал не сам Ле Карре; может, он слышал его где-то раньше, но это значение слова популяризировали именно его романы – настолько, что, если мы сейчас упомянем крота, многие люди сначала подумают о тайном агенте, а не о небольшом землеройном млекопитающем.

Роальд Даль и его дядюшка Освальд

Воображение – самая суть писателя. Во время Второй мировой войны Роальд Даль был летчиком. Когда его самолет был над Ливией, топливо оказалось на исходе; пришлось совершить экстренную посадку. Самолет загорелся, и Даль получил тяжелые повреждения. Два месяца он не мог встать с больничной койки. Нос пришлось полностью восстанавливать, а операции на спине привели к хромоте, от которой Даль не мог избавиться до конца жизни. Ему также удалили много костей, и он хранил их потом у себя в письменном столе. Когда Даля выписали из больницы, Королевские ВВС перевели его на более спокойную должность, и он в одночасье стал военно-воздушным атташе[23] в британском посольстве в Вашингтоне.

Далю было двадцать пять лет, рост под два метра придавал ему внушительный вид. В Вашингтоне Даль начал привлекать к себе внимание – его начали наперебой приглашать на все званые ужины, но это было связано не с внешностью, а с его рассказами. Даль любил говорить о приключениях своего дядюшки Освальда и развлекал присутствующих своими историями.

Один из его тогдашних друзей Дэвид Огилви, работавший в то время в британской разведке, а впоследствии ставший рекламным магнатом, вспоминал историю, рассказанную Далем на одном из таких ужинов. Машина дядюшки Освальда сломалась посреди Синайской пустыни, и вдруг из ниоткуда появился человек по имени Азиз и пригласил его провести ночь в своем доме, единственном на многие километры вокруг. Азиз познакомил дядюшку Освальда с женой и дочерью, которые показались ему очаровательными. Под утро в спальню к Освальду прокралась женщина и легла с ним; он не мог разглядеть ее лица в полумраке, поэтому, прежде чем она ускользнула, Освальд решил укусить ее за шею, чтобы утром по следу от зубов узнать, кто это: жена Азиза или его дочь? Но когда Освальд проснулся и спустился к завтраку, у матери и дочери на шеях уже были повязаны газовые платки. Когда Азиз вез Освальда обратно к оставленной машине, тот спросил, почему его хозяин построил дом посреди пустыни. «А, это из-за дочери», – ответил Азиз. «Дочери? А что с ней?» Дочь Азиза показалась Освальду совершенно нормальной. «Нет, не из-за той, которую вы знаете, – сказал Азиз, – из-за другой». «У вас есть еще одна дочь?» – удивленно спросил Освальд. «Да, но она никогда не показывается никому на глаза, у нее, знаете ли, проказа».

Многие из сидящих за столом издали возгласы удивления, кое-кто разразился хохотом. Далю нравилось быть в центре внимания; именно тогда, в Вашингтоне, он и решил стать писателем. Тридцать лет спустя он включит эту историю под названием «Ночная гостья»[24] в сборник рассказов. Последней книгой, которую подарил мне отец, было полное собрание рассказов Роальда Даля. Я обратился к ней, чтобы написать этот фрагмент, и нашел его печально поэтичным.

На самом деле у Даля не было дядюшки по имени Освальд, но для тех, кто слушал его рассказы, это не имело значения. Их заботило лишь одно: возможность поужинать с человеком с таким богатым воображением.

Но насколько воображение отличается от лжи?

3

Ложь

В его глазах – его романы

В начале 1950-х гг. студенты Корнеллского университета в маленьком городке Итака с удовольствием слушали лекции эксцентричного преподавателя литературы, человека лет пятидесяти, носившего розовые рубашки и выглядевшего несколько беспомощным. Студенты знали, что он презирает Достоевского: никто никогда не получал у него больше проходного балла, если осмеливался посвятить свою работу автору «Преступления и наказания». Этого преподавателя звали Владимир Набоков, и вскоре он стал одним из самых известных писателей в мире.

На своих лекциях Набоков обычно рассказывал историю о происхождении литературы. Он говорил, что литература родилась не тогда, когда из неандертальской долины с криком «Волк, волк!» выбежал мальчик, а следом и сам огромный серый волк, дышащий ему в затылок, – она родилась в тот день, когда мальчик прибежал с криком «Волк, волк!», а волка за ним и не было. То, что бедного мальчика, столько раз солгавшего, в конце концов сожрала реальная бестия, объяснял Набоков, было не более чем случайностью.

Мы могли бы сказать,