Воспоминания - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

отвращение. Помнится, тогда же попалась мне пресловутая, бойко написанная, брошюра «Хитрая механика». Она оставила во мне смутное чувство недовольства и протеста против таких приемов популяризации политико-экономических выводов и таких способов революционной пропаганды. С другой стороны, затяжная правительственная реакция отнимала надежду на возможность реформ, которые могли бы сдвинуть народное дело с мертвой точки. Мне казалось очевидным, что народ все больше опускается, тупеет, вырождается… Не скажу, чтобы эти мысли занимали преобладающее место в моей душевной жизни, чтобы они уж очень беспокоили и волновали меня. Но в них было что-то смущающее и безотрадное, был какой-то яд, подтачивавший мое личное и мое общественное самочувствие.

Популярная в те времена идея неоплатного долга имущих классов и интеллигенции перед народом не овладевала моим нравственным сознанием. А потому и «логический» вывод из нее, требовавший опрощения, отказа от ценностей культуры и самопожертвования во имя народного блага, не казался мне нравственно обязательным и, следовательно, не мог служить для меня противоядием пессимистического отношения к народу и его судьбам. По-видимому, по свойствам своей натуры, я не был пригоден для восприятия народнической идеи в ее подлинной психологической сущности. Тем не менее моя тогдашняя «идеология», при всей своей бесформенности и туманности, все-таки двигалась в определенном — демократическом — направлении, с постулатом материального и духовного прогресса крестьянской массы.

И вот однажды меня вдруг «осенило»: залог лучшего будущего скрывается в самом народе, — в его культурной вообще, религиозной и моральной в частности, самодеятельности. Признаки же народной самодеятельности я усматривал исключительно в расколе и в сектантстве. Я знал, что раскольники и сектанты, при самых неблагоприятных условиях, в какие они поставлены, умеют создавать свое материальное благосостояние, что они трудолюбивы, трезвы, грамотны, честны, что у них сильна солидарность, и, наконец, у них есть некоторое, хотя и одностороннее, движение умов, их мысль так или иначе работает, посильно ставя и решая вопросы добра и правды. Я слыхал также, что раскольников и сектантов, вместе взятых, насчитывается весьма много, миллионов десять, если не больше. «Ведь это как-никак — сила!» — думалось мне. А тут, около того же времени, появилась у нас, на юге, «штунда» — секта украинская. До тех пор сектантство было как бы исключительной принадлежностью великорусской народности, — теперь на сектантский путь выступала и украинская. Отрицательные черты раскола и сект, как, например, фанатизм, обрядоверие, изуверство и т. п., меня не смущали. В свой черед они — думал я — сами собой исчезнут при свете просвещения и гуманных идей. К тому же есть секты, вероучение которых не оставляет желать ничего лучшего… Во всяком случае, в историческом явлении раскола и сектантства проявилось нечто органическое, самобытное, подлинно народное, то есть как раз то самое, что вызывало во мне особливое внимание и сочувствие. Как явление исторически закономерное и как продукт духовной самодеятельности народа, раскол и секты являются залогом прогрессивного развития народной культуры. Движение не только не идет на убыль, но, напротив, распространяется и крепнет, это — великая сила, — продолжал я размышлять, — и сила культурная. Раскольники и сектанты — настоящие культурные пионеры среди обнищавшей, косной и темной народной массы. Интеллигенция бессильна повлиять на массу и сдвинуть ее с мертвой точки. Социальная революция — утопия. Спасение только в самобытном культурном развитии народа, в его самочинном религиозном и моральном оздоровлении…

И я с жадным любопытством и удвоенной энергией принялся за изучение раскола и сект в их прошлом и настоящем. Мне уже мерещились в недалеком будущем статьи, которые я напишу на эту тему. Года через три я их и написал (под заглавием «Культурные пионеры»); из них три появились в журнале «Слово» в 1878–1880 годах11, а одна в «Русских ведомостях» (Скворцова) в 1879 году. Это были мои начальные литературные опыты, проба пера, — и в Собрание сочинений я, разумеется, их не включил.

Занятия сектантством и расколом были одним из результатов «вторжения жизни» в мою рабочую «келью». Но, попав туда, мои раскольники и сектанты стали незаметно превращаться из факта «живой жизни» в предмет живого научного любопытства. И вот тут-то стало сказываться, что, по коренным свойствам и «вкусам» моего ума, я совсем не приспособлен к историческим изучениям, — и мое научное «призвание» — другое: психология, наука, которою тогда я не занимался (лишь кое-что успел прочитать, в том числе первый том «Об уме и познании» Тэна, в переводе Страхова). Но выходило так, что факты, с которыми я имел дело, например, те же раскольники и сектанты, а также и разные другие, сами собой поворачивались ко мне своею психологическою стороною. И я изучал не столько историю, быт и верования и т. д. раскольников и сектантов, сколько психологию их истории, быта, верований. Я заметил это лишь несколько лет спустя, когда с достаточной ясностью определился этот натуральный психологизм моего мышления и когда я (уже в 80-х годах) с жадным любопытством набросился на психологическую и частью психиатрическую литературу, в которой многое казалось мне как бы «своим», заранее предугаданным, и где я интеллектуально чувствовал себя «дома», в своей сфере.

Но это обнаружилось и дало свои плоды значительно позже (в конце 80-х и в 90-х годах). В данное же время (вторая половина 70-х годов) моя собственная психология — молодого человека, ищущего своего пути в жизни и своего дела в науке и литературе, не была ясна мне самому и не являлась предметом сознательного размышления и рефлексии. Я только чувствовал, что переживаю затяжной кризис, обусловленный постоянным вторжением «веяний жизни» в мой внутренний мир. «Жизнь беспокоит (или трогает)», — мог бы я тогда сказать словами Обломова, с психикой которого (кстати упомянуть) у меня есть кое-что общее…

Ничего «трагического», ничего фаустовского и мефистофельского в моем «кризисе» не было. Я переживал его довольно легко, не осложняя излишним самоуглублением и раздумьем, не предрешая будущего, отдаваясь настоящему. И даже столь свойственные молодости декламации на тему о своем «призвании», о «заветных мечтах» и «стремлениях» прорывались у меня сравнительно редко. Помнится, случалось иногда грешить в этом смысле за выпивкой в дружеском кругу и также риторикою некоторых интимных писем, причем написанное при воспоминании неизменно вызывало на лице краску конфуза. Одним словом, кризис, ставший хроническим, протекал беспечально и безбурно, лишь с легким, по временам, налетом меланхолии, к которой я склонен по натуре.

Очередное «веяние жизни», внесшее свою долю в мой «кризис» и вызвавшее новый приступ меланхолического раздумья, объявилось в образе первой книжки заграничного журнала «Вперед», выходившего тогда под редакцией П. Л. Лаврова 12. Не понравилась мне эта книжка! В