Воспоминания - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

я только облегченно вздохнул и сразу почувствовал себя на своем месте, на той ступени общественной лестницы, на которой мне и надлежит быть, соответственно прирожденным свойствам моей натуры. Повторяю, ничего идейного тут не было и нет, — и это факт не морального, а чисто психологического порядка.

Так вот, взамен моральной идеи «долга перед народом» у меня было и есть психологическое тяготение к трудовой интеллигенции, в среде которой я чувствую себя вполне на своем месте, — не отрицая для других права чувствовать себя хорошо на всех других местах существующего общественного строя, кроме, разумеется, тех, которые обладают магическим свойством превращать порядочного человека в «подлеца своей жизни», по меткому слову одного из героев Островского14.

После всего сказанного легко понять, почему так не понравилось мне в журнале «Вперед» деление смертных на социалистов-праведников и несоциалистов-отступников, врагов народа, почему программа Лаврова, как и программа его противников («бунтарей») одинаково возбуждали во мне как бы досаду и сожаление, что хорошие и умные люди проповедуют мысли столь сомнительной доброкачественности…

Несколько позже, лично познакомившись (в Петербурге) с кружком «радикалов», я сразу понял, что эти люди гораздо интереснее и сложнее того облика, какой создался в моем воображении на основании статей журнала «Вперед» и других запретных изданий. И я превосходно чувствовал себя в этой среде, приобрел в ней друзей, искренно ко мне расположенных. Я проникся глубоким чувством пиетета к героям и, в особенности, к героиням «хождения в народ» (процесс 50-ти)15. Лидия Фигнер, Софья Бардина и другие (лично я не знал их) рисовались мне в чарующем ореоле тургеневских героинь вроде Елены («Накануне») и Натальи («Рудин»). Я по-прежнему не разделял их «программы», но все движение в целом стало казаться мне явлением значительным, над которым нельзя не задуматься. Я принялся за социалистическую литературу и, между прочим, одолел-таки «Капитал» Маркса. В этот памятный для меня год (1876–1877) я стал, на свой лад, социалистом…

Многое как в теории, так, в особенности, в практике социализма оставалось для меня неясным. Я не готовил себя в активные деятели, но мне хотелось добиться более определенных воззрений в этой области, а также и вообще в вопросах политики. В 1877 году я уехал за границу для приготовления к профессуре и воспользовался этим случаем также для своего политического образования. В частности, мне мерещилась какая-то новая социалистическая идеология, которая, думал я, должна возникнуть из сочетания национальной идеи (какова, например, украинская), исторически обоснованной, с общечеловеческой идеей социализма, которая иначе, в ее отрешенности от национальной жизни, казалась мне беспочвенной и отвлеченной.

За границей я пробыл пять лет (1877–1882); вначале (около года) «жизнь» в виде вопросов политики и социализма заметно мешала «науке»; потом они как-то поладили… Проходя научный стаж, я проходил и социалистический, — сперва в Женеве, потом в Париже. На всю жизнь сохранил я отрадные воспоминания об этих «годах учения и странствования». Я вращался в кругу русских эмигрантов и учащейся молодежи. Встретил я здесь старых знакомых и друзей и приобрел новых. Но на первый план выступают в моих воспоминаниях образы трех лиц, которым я считаю себя по преимуществу обязанным в деле моего идеологического развития: это — М. П. Драгоманов, Н. И. Зибер и П. Л. Лавров. О них я буду подробно говорить в другом отделе этого труда.

Возвращаюсь к рассказу о моем дальнейшем развитии в двух направлениях — «науки» и «жизни», — в период от конца 70-х годов до начала 90-х. Моя «наука» сперва выразилась в окончательном выборе определенной специальности. Я отмежевал себе сравнительно неширокую область: древнейший период религии и мифологии индусов (ведаизм) и углубился в изучение текстов Вед (в Париже, в École des hautes études[4], под руководством выдающегося санскритолога-ведаиста Abel Bergaigne), а параллельно занимался, конечно, и классическим санскритом; но вместе с тем много времени уделял я Зенд-Авесте16 (под руководством высокодаровитого ориенталиста-ираниста James Darmesteter) и принялся также за древнееврейский. Этот материал языков и текстов являлся для меня исходным пунктом для постановки заманчивых вопросов генезиса и развития религии, мифа, культуры. Я уже тогда стоял на эволюционной точке зрения (по Спенсеру, Тейлору и др.). Очень интересовали меня как общие, так и частные вопросы социально-психологического порядка, в особенности в области религиозных верований, культа и мифа в их древнейших и наиболее архаических формах.

Еще не имея достаточной психологической подготовки и не ставя сознательно задач психологического изучения, я уже был по-своему, так или иначе «психологом». Меня привлекало не столько самое содержание верований и мифов, как факта, сколько психология этого факта. Бессознательно, ощупью, я, изучая тексты, роясь в словарях, подвигался вперед в направлении к тому «психологизму», который позже, в конце 80-х годов, проявился уже сознательно, как особый метод и как цель изучения, причем меня как-то сразу потянуло от здоровых процессов психики к болезненным, от психологии к психопатологии. Мне смутно мерещилась идея, которая потом стала вполне определенной и ясной, — что именно здесь, как в нормальных, так в особенности в анормальных явлениях духа, скрывается ключ к загадке всемирно-исторической эволюции человечества вообще, ее начальных фазисов в частности. Это отчасти (и наивно) отразилось уже на первой моей ученой книге (несвободной от крупных недостатков и досадных ошибок), в мудреном заглавии которой я (как это нередко случается с неофитами науки) хотел сжато выразить замысел и идею предпринятого труда («Опыт изучения вакхических культов индоевропейской древности в связи с ролью экстаза на ранних ступенях развития общественности. I. Культ божества „Soma“ у древних индусов, в эпоху Вед» (!). 1884 г.). Идея была такая: ритм, присущий языку и выражающийся с наибольшею силою в стихе и пении (которые, на разных ступенях развития, преобладают над обыденной — «прозаической» — речью), должен был действовать на младенческую психику первобытного человечества возбуждающим, экстатическим образом, он явился стимулом мысли и творчества. Открытие опьяняющих напитков, относящееся к глубокой доисторической древности, дало людям другое средство психического подъема, далеко не безвредное, но зато действовавшее с чрезвычайною, волшебною силою. Язык (речь — пение) и опьяняющий напиток были обоготворены и стали предметом культа, как это случилось и с огнем, открытие которого, предшествовавшее открытию опьяняющих напитков, было отправной точкою человеческой культуры. В древних религиях и мифах должны (гадал я) скрываться отголоски или воспоминания о творческой роли экстаза, вызываемого как ритмом языка, так и действием опьяняющего напитка на ранних ступенях развития общественности. Замысел труда сводился к тому, чтобы собрать и исследовать эти отголоски или воспоминания, дошедшие до нас в так называемых «вакхических культах» древности, каковы культы божеств Soma — у индусов, Haoma —