Владелица усадьбы Карантар - Надежда Игоревна Соколова

Последние слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как в груди шевельнулось что-то – не гордость, нет, скорее удовлетворение человека, чья репутация работает на него, даже когда он сам не прилагает к этому усилий. «Умна, как мужчина» – я услышала это прежде, чем узнать о себе саму. В провинции это звучало как упрёк, здесь – как нечто среднее между комплиментом и предостережением. Я сделала ещё один маленький глоток, скрывая улыбку. Слухи обо мне уже добрались до столицы. Это хорошо. Значит, меня будут рассматривать как потенциального партнёра, а не просто провинциальную чудачку, приехавшую поглазеть на императорскую роскошь. Клад, рудник, маги – пусть думают что хотят. Главное, чтобы в этих выдумках было достаточно правды, чтобы заинтересовать тех, чьё внимание мне действительно нужно.

Я уже собиралась отвести взгляд, когда одна из дам – та, что до сих пор молчала, высокая, сухая, в строгом тёмно-зелёном платье, – наклонилась к остальным и сказала что-то, чего я не расслышала. Её лицо, припудренное до белизны, было непроницаемо, но жест – короткий, в мою сторону – выдал её с головой. Я почувствовала, как взгляды всех пятерых скрестились на мне – быстрые, оценивающие, почти профессиональные, словно они разглядывали не женщину в изумрудном платье, а товар, о достоинствах которого уже наслышаны, но хотят убедиться сами. Я не отвела глаз, не опустила взгляд. Вместо этого я спокойно, чуть приподняв подбородок, встретила их любопытство ровным, ничего не выражающим взглядом, давая понять, что мне известно об их разговоре, но я не намерена ни оправдываться, ни прятаться. На мгновение повисло то особое, почти осязаемое напряжение, которое возникает, когда застигнутый врасплох сплетник встречается с предметом своих сплетен. Затем дама в вишнёвом отвернулась первой, поднесла веер к лицу и что-то быстро зашептала своим соседкам. Я снова сделала вид, что рассматриваю сад за окном, но в душе отметила: теперь они знают, как я выгляжу. И если слухи обо мне продолжатся, они будут подкреплены живым образом – женщиной в изумрудном, которая не опускает глаз.

Из соседнего зала донёсся звук фанфар – серебристый, пронзительный, он разлился над гостиной, заставляя голоса стихать один за другим, как волны, набегающие на берег и отступающие перед ветром. Фанфары прозвучали трижды – так, что последний аккорд, казалось, завис под высокими сводами, дрожа в воздухе, прежде чем медленно растаять среди гобеленов и хрусталя. Официальное начало бала приближалось. Гости начали постепенно перемещаться в сторону бального зала – медленно, с той неторопливой грацией, которая не допускала суеты. Дамы поправляли причёски, мужчины одёргивали камзолы, слуги в ливреях возникали то тут, то там, направляя поток, подсказывая дорогу, убирая опустевшие бокалы. Я смотрела, как зал постепенно пустеет, как огни канделябров остаются позади, уступая место новому, более яркому освещению, доносившемуся из распахнутых дверей бального зала.

Я допила игристое – последний глоток показался мне чуть горьковатым, – поставила бокал на поднос проходящего слуги, который появился рядом так вовремя, словно следил за мной, и медленно поднялась. Бархат платья тяжело колыхнулся, серебряная вышивка блеснула при свете, и я на мгновение задержалась, поправляя браслет на запястье – тонкое серебро, холодное и надёжное, напомнило мне, кто я и зачем здесь.

Пора было включаться в игру.

Глава 3

Глава 3

Глава 3

Фанфары отзвучали, и гости начали перемещаться в главный бальный зал. Я двинулась вместе с потоком, стараясь держаться края, чтобы не затеряться в толпе, но и не привлекать излишнего внимания. Люди текли мимо меня, как вода, обтекающая камень, – их платья и камзолы мелькали в полумраке коридоров, и я ощущала себя маленьким островком посреди этого нарядного, шумного моря. Воздух становился всё гуще от смеси духов и воска, и где-то впереди уже слышался нарастающий гул голосов, сливающийся с первыми аккордами оркестра. Я поправила браслет на запястье, проверила, на месте ли гребень в волосах, и сделала глубокий вдох, готовясь войти в новое пространство.

Зал оказался огромным. Я остановилась на пороге, позволяя себе мгновение, чтобы осмотреться, и это мгновение растянулось в бесконечность – так много было здесь всего, что требовало внимания. Высоченные сводчатые потолки терялись в полумраке, откуда свисали тяжелые хрустальные люстры с тысячами свечей. Свет от них лился вниз мягким, рассеянным сиянием, и казалось, что в воздухе плавает золотая пыльца. Стены были обиты золотой парчой, и при каждом движении свечей ткань словно вспыхивала изнутри тёплым, медовым светом. Паркет сиял так, что в нём отражались огни и нарядные гости, и я на мгновение залюбовалась этим двойным миром – верхним, живым, и нижним, перевёрнутым, где люди танцевали вверх ногами, а люстры казались глубокими колодцами света. В дальнем конце зала, на возвышении из трёх мраморных ступеней, стоял трон – пустой, но само его присутствие напоминало о величии императорской власти. Я смотрела на высокую спинку с золотым орлом, на бархатную подушку, на которую никто сейчас не садился, и чувствовала, как это зримое отсутствие владыки наполняет зал особым, почти осязаемым напряжением. Все здесь были гостями, но все помнили, чей это дом и чья воля управляет этим праздником.

Оркестр заиграл первую мелодию – плавный, торжественный менуэт, который разлился под сводами зала, заставляя стены дрожать от низких нот струнных. Пары начали выходить в центр, и я смотрела, как они выстраиваются в фигуры танца: дамы в пышных юбках, мужчины в тёмных камзолах, все двигались с той отточенной грацией, которая даётся годами тренировок при дворцовых школах. Я отошла к одной из колонн, мраморной, прохладной, с резной капителью в виде аканта, и встала так, чтобы иметь хороший обзор, но не оказаться на виду. Колонна дарила ощущение надёжности, почти защиты, и я позволила себе опереться на неё спиной, чувствуя, как холод камня проникает сквозь бархат платья, успокаивая и отрезвляя. Наблюдая за происходящим, я мысленно отмечала знакомые лица из досье, подготовленных Дирком.

Вот барон Вальдемар, о котором говорили, что он держит в руках всю восточную торговлю мехами, – низенький, плотный, с тяжёлой золотой цепью на груди. Вот графиня Островар, чьи серебряные рудники кормили полкоролевства, – высокая, величественная, в платье цвета воронова крыла. Вот сам начальник таможни, грузный, с багровым лицом, именно о нем говорили купцы у столика. Я раскладывала их в голове по полочкам, прикидывая, с кем стоит заговорить, с кем – держаться подальше, кто может быть полезен, кто – опасен.

– Госпожа Карантар?

Я обернулась, и на