Владелица усадьбы Карантар - Надежда Игоревна Соколова

шла ко мне, ловко лавируя между парами, и в её походке чувствовалась та особая уверенность женщины, которая давно привыкла, что ей уступают дорогу. Она была в тёмно-синем бархате с серебряным шитьём, и я не могла не заметить, как сильно её платье напоминало моё – тот же строгий фасон, та же сдержанная элегантность, те же серебряные нити, переливающиеся при свете люстр. На мгновение мне показалось, что мы с ней сговорились, хотя на самом деле каждая выбирала наряд, не зная о другой. Впрочем, в этом был свой смысл: стиль Карантара начинал узнаваться, и это было приятнее, чем я ожидала.

– Леонора? Вы тоже здесь?

– Муж выбил приглашение, – она подошла ближе, и я почувствовала знакомый, чуть пряный аромат её духов, который всегда сопровождал наши встречи в мастерской. Веером она прикрывала улыбку, но глаза её смеялись – я знала этот её жест, означавший, что она собирается сказать что-то не для чужих ушей. – Решил, что мне нужно в свет. А тут ты! – Она оглядела меня с головы до ног, и в её взгляде промелькнуло одобрение, смешанное с лёгкой, женской завистью. – Я как раз хотела сказать – платье шьётся чудесно, мастерицы просто волшебницы. Мои знакомые уже спрашивают, кто шил. Некоторые, знаешь ли, очень разборчивы в таких вопросах, но, увидев примерку, сразу загорелись.

Я слушала её и чувствовала, как внутри разливается тепло – не только от неожиданной встречи в этом чужом, многолюдном зале, но и оттого, что дело, начатое с таким трудом, приносило плоды даже здесь, в императорском дворце. Марта и её мастерицы работали не покладая рук, и теперь их искусство становилось моим пропуском в круг тех, кто ценит не только титулы, но и вкус.

– Передай им, пусть приезжают в Карантар, – ответила я, поправляя складку на рукаве, и поймала себя на том, что в моём голосе звучит гордость, которую трудно скрыть. – Марта всех примет. Она умеет найти подход к каждой заказчице, а мастерицы её – золотые руки. Уверена, твои знакомые останутся довольны.

– Обязательно! – Леонора оглянулась, и я заметила, как её взгляд скользнул по залу, отмечая группы гостей, пары, одиночек. Она явно ориентировалась здесь лучше меня, и это было неудивительно – она давно вращалась в столичных кругах. – Ты одна? – Она вдруг посмотрела на меня с лёгким беспокойством, как смотрят на подругу, оказавшуюся в незнакомом месте. – Позволишь представить тебя кое-кому? Есть несколько достойных дам, с которыми тебе стоит познакомиться. Не все здесь, знаешь ли, достойны внимания, но эти – именно те, кто может пригодиться.

Я кивнула, чувствуя благодарность за её участие. В этом огромном, сверкающем зале, где каждый взгляд был оценкой, а каждое слово – ходом в сложной партии, её дружеский жест казался особенно ценным. Леонора, взяв меня под руку, повела через зал, и я ощутила под пальцами тёплую, плотную ткань её рукава. Мы прошли мимо группы военных, мимо столика с закусками, где слуга как раз менял опустевшие блюда, мимо высокой напольной вазы с осенними астрами, и остановились у небольшой группы женщин средних лет, которые стояли чуть в стороне от основного движения, в нише между двумя колоннами. Их было четверо, все в дорогих, но не кричащих платьях, с той особой выправкой, которая даётся годами уверенности в своём положении. Я успела заметить, как одна из них, в платье цвета тёмной сливы, что-то негромко сказала другой, и обе посмотрели в нашу сторону с тем выражением, которое я уже научилась распознавать: любопытство, смешанное с готовностью принять или отвергнуть.

– Дамы, позвольте представить – Ариадна горт Карантар, – Леонора произнесла это с лёгкой торжественностью, и я почувствовала, как на меня обратились четыре пары глаз, изучающих, оценивающих, взвешивающих. – Та самая, о которой все говорят.

Я сделала лёгкий книксен, стараясь держать спину прямо и лицо спокойным, хотя внутри всё сжалось от этого пристального внимания. «Та самая, о которой все говорят», – эти слова прозвучали и как пропуск в их круг, и как вызов одновременно. Я чувствовала, что меня сейчас будут рассматривать, как рассматривают новую вещь, появившуюся на рынке: с интересом, с недоверием, с желанием понять, сколько она стоит и чем может быть полезна.

Меня окружили веера, улыбки и любопытные взгляды. Воздух в этом маленьком кружке казался гуще, чем в остальном зале, – здесь пахло дорогой пудрой, лавандой и той особой, чуть сладковатой парфюмерией, которую предпочитали дамы определённого возраста и положения. Начался светский допрос, и я поняла, что это только начало. Вопросы сыпались один за другим, и я отвечала коротко, уклончиво, но с лёгкой улыбкой – ровно настолько, чтобы не прослыть букой, но и не выдать лишнего.

– Откуда ткани, дорогая? – спросила дама в сливовом, и её веер замер в ожидании ответа. – Такой глубокий изумруд редко встретишь у провинциальных портных.

– Ткани привозят из южных городов, – ответила я, – но работают с ними местные мастерицы. Я считаю, что лучшее сочетание – это хороший материал и умелые руки, где бы они ни находились.

– А правда, что вы нашли древний клад? – вторая дама, в золотисто-коричневом, подалась вперёд, и в её глазах я увидела тот же блеск, что и у дам у камина. – Говорят, там было серебро и старинные украшения?

– Клад – громкое слово, – я чуть склонила голову, чувствуя, как при этих словах браслет на запястье словно теплеет, напоминая о себе. – Скорее, удачная находка, которая помогла встать на ноги. Но я бы не хотела, чтобы меня помнили только по этому.

– А почему вы не вышли замуж? – третий вопрос прозвучал из уст дамы в тёмно-зелёном, самой старшей из всех, и в её тоне я уловила не столько осуждение, сколько искреннее недоумение. – Такая красивая, богатая, умная – и одна? Это же скандал!

Я почувствовала, как Леонора чуть сжала мою руку – то ли в поддержку, то ли предупреждая, чтобы я не сказала лишнего. Я улыбнулась той самой лёгкой, непроницаемой улыбкой, которую оттачивала в последние месяцы перед купцами и соседями.

– Судьба распорядилась так, что я осталась одна с имением, – сказала я спокойно. – И я решила, что сначала нужно поставить дела, а уж потом думать о личном. К тому же, – я позволила себе чуть более открытую улыбку, – хороший муж – это такой