Владелица усадьбы Карантар - Надежда Игоревна Соколова

Я пришлю письмо. Не позже чем через две недели. Дочь моя, знаете ли, уже не так молода, как хотелось бы, а жених нетерпелив. – Она вздохнула с той особой, почти деловой интонацией, которая говорила о том, что для неё приданое было не столько знаком любви к дочери, сколько обязательной инвестицией в семейное благополучие.

Она отбыла так же внезапно, как и появилась, – её лиловое платье колыхнулось, и она скрылась в толпе, оставив после себя запах сухих, чуть приторных духов, которые, должно быть, стоили немалых денег. Я проводила её взглядом и подумала, что таких заказчиц Марта любит: требовательных, но чётких, знающих, чего хотят, и готовых платить за хорошую работу.

Следующим оказался мужчина лет сорока, с цепким взглядом купца и тяжёлой золотой цепью на шее. Я заметила его ещё издали: он двигался сквозь толпу с той особой уверенностью, которая даётся годами успешных сделок и привычкой к тому, что его слово имеет вес. Цепь, массивная, с крупными звеньями, была не столько украшением, сколько знаком статуса – такие носили главы гильдий, чтобы их узнавали даже издалека. Он подошёл ко мне без тени смущения, не представившись, и сразу взял быка за рога, словно мы сидели не в бальном зале, а в его конторе за чашкой крепкого кофе. Представился как глава гильдии кожевников, некто Реджинальд Фокс, и я мысленно отметила, что фамилия его говорила сама за себя.

– Слышал, вы закупили оборудование для гончарной мастерской, – начал он без предисловий, и его голос, низкий, чуть хрипловатый, прозвучал так, будто он проверял меня на прочность. – Ищете поставщиков глины?

– У меня свои залежи, – ответила я осторожно, чувствуя, как во мне включается тот механизм настороженности, который я выработала за годы торговли. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая, взвешивая, и я поняла, что он привык иметь дело с людьми, которые либо боятся его, либо пытаются обмануть. Я не собиралась делать ни того, ни другого.

– Но для массового производства нужна разная глина. – Он прищурился, и я заметила, как его пальцы, унизанные перстнями, легли на край столика с закусками, словно он собирался перейти к торгу. – Красная, белая, для глазурей. У меня есть выход на лучшие карьеры восточных провинций. Могли бы работать вместе.

Я слушала его и думала о том, что предложение было заманчивым, но слишком поспешным. Мы не знали друг друга, не проверили надёжность, а он уже говорил о сотрудничестве. В моём опыте такие предложения либо оказывались пустышками, либо таили в себе подводные камни, которые всплывали позже, когда отступать было уже поздно.

– Возможно. – Я улыбнулась той самой лёгкой, непроницаемой улыбкой, которая за годы работы с купцами стала моей второй кожей. – Приезжайте в Карантар, обсудим. Сейчас я только присматриваюсь к рынку. Мне нужно понять, какие объёмы я смогу выдерживать, и с кем из поставщиков стоит работать долго.

– Разумно, – кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. – Я приеду. Через пару недель. Посмотрю вашу мастерскую, поговорю с вашими людьми. Дело, знаете ли, люблю делать с теми, кто смотрит вперёд, а не только на сиюминутную выгоду.

Он ушёл так же внезапно, как появился, – его цепь звякнула, и он растворился в толпе, оставив после себя лёгкий запах дорогой кожи и табака. Я взяла с подноса бокал с водой – от вина голова становилась тяжёлой, а мне нужна была ясность. Вода оказалась холодной, с лёгким привкусом лимона, и я сделала несколько глотков, чувствуя, как прохлада разливается по горлу, прогоняя усталость.

– Вы как магнит для деловых людей, – раздался насмешливый голос за спиной.

Я обернулась. Лорд Дамиан Эверетт стоял в двух шагах, с бокалом в руке и кривой улыбкой, которая, казалось, была его естественным выражением лица. Он успел переодеться? Нет, тот же тёмно-зелёный камзол, те же длинные волосы, падающие на лицо, та же небрежная грация в каждом движении. Но теперь, при свете люстр, я разглядела, что ткань его камзола была дороже, чем казалось на террасе, – тонкая шерсть с едва заметным серебряным отливом, а перстень на мизинце был не простой безделушкой, а старинной печаткой, которую носили в его роду, должно быть, не одно поколение.

– А вы как тень, – парировала я, и в голосе моём прозвучала та доля вызова, которую я не могла скрыть. – Следите за мной?

– Наблюдаю, – поправил он, и его улыбка стала чуть шире. Он отпил из бокала, и я заметила, что пьёт он то же самое игристое, что и я в начале вечера, – выбор человека, который не хочет тумана в голове. – Интересно же. Вы единственная женщина здесь, которая не танцует, не кокетничает и не сплетничает в углу. Только говорите о делах. – Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее любопытство. – Это восхищает. И пугает, если честно. Таких женщин здесь боятся.

– Я приехала сюда не замуж выходить, – ответила я, и слова эти прозвучали резче, чем я хотела, но отступать было поздно.

– Это заметно. – Он сделал ещё один глоток, и его взгляд стал серьёзнее, хотя улыбка осталась на месте. – Кстати, Фокс – жулик, но честный жулик. С ним можно иметь дело, если проверять каждую бумагу и не давать авансов больше, чем на месяц работы. Баронесса Фонтейн платит всегда вовремя, но торгуется до последнего, так что закладывайте в цену запас для уступок. А лейтенант, что подходил первым, – пустышка, зато его отец заправляет таможней на юге. Так что вы правильно его отшили, но имейте в виду: через отца можно решать вопросы. Иногда даже быстрее, чем через официальные каналы.

Я внимательно посмотрела на него, стараясь понять, что движет этим человеком. Он явно знал всех и всё, и его знания не были случайными – каждое слово, каждое наблюдение выдавало долгую, въедливую привычку следить, запоминать, анализировать. Но зачем он делился этим со мной? Из простого любопытства? Из желания показать свою осведомлённость? Или у него был свой интерес, который я пока не могла разглядеть?

– Вы работаете на кого-то или просто любите быть в курсе? – спросила я прямо, потому что в хитросплетениях придворных разговоров прямая линия была лучшей защитой.

– Люблю быть в курсе, – усмехнулся он, и в этой усмешке я услышала нотку горечи, почти неуловимую,