Владелица усадьбы Карантар - Надежда Игоревна Соколова

но от того не менее острую. – Это полезно для выживания. – Он замолчал, и я заметила, как его взгляд на мгновение ушёл куда-то в сторону, в толпу танцующих, словно он видел там нечто, о чём не хотел говорить. – И, если честно, вы меня заинтриговали. Женщина, которая управляет поместьем, находит клады, отбивается от нежити и теперь плетёт торговые сети… такое редко встретишь. В столице женщины обычно плетут сети другого рода, и результат у них, знаете ли, бывает куда страшнее, чем у торговых.

Я чуть приподняла бровь, стараясь не выдать удивления. Нежить. Он знал и об этом. Значит, его осведомлённость простиралась дальше, чем я предполагала, и это было одновременно и обнадёживающе, и тревожно.

– Вы хорошо осведомлены, – сказала я, и в голосе моём прозвучала осторожность, которую я не могла скрыть.

– Как я уже сказал, люблю быть в курсе. – Он допил вино и поставил бокал на поднос, который в этот момент проплывал мимо. Движение его было лёгким, почти незаметным, но я успела заметить, как он кивнул слуге – коротко, по-свойски, словно они были знакомы не первый год. – Если захотите узнать больше о ком-то из здешних – ищите меня. Я буду в карточной комнате до полуночи. – Он сделал шаг назад, и тень от колонны упала на его лицо, скрыв половину, сделав его похожим на гравюру из старинной книги. – А потом исчезну. В клубе, знаете ли, вино лучше и люди честнее. По крайней мере, они не притворяются тем, кем не являются.

Он поклонился – легко, почти небрежно, но с той врождённой грацией, которую невозможно подделать, – и ушёл, прежде чем я успела ответить. Я осталась стоять у столика с недоеденным пирожным в руке, чувствуя, как его слова оседают в памяти, складываясь в причудливый узор, смысла которого я пока не понимала. Вокруг продолжали танцевать, смеяться, говорить о пустяках, а я смотрела вслед человеку в тёмно-зелёном камзоле, который знал всех и всё и почему-то решил поделиться своими знаниями со мной. Вопрос был только в том, зачем.

Следующий час я провела в лёгких, ничего не значащих беседах с разными людьми. С женой восточного губернатора – о погоде и урожае, о том, какие сорта пшеницы лучше вызревают на севере, а какие – на юге, и о том, как нынче рано ударили первые заморозки. Дама оказалась говорливой и простодушной, и я с облегчением позволила себе просто кивать и улыбаться, не вкладывая в слова особого смысла.

С молодым купцом, торгующим восточными сладостями, – о возможных поставках в Карантар (он обещал подумать, а я заметила, как его взгляд загорелся, когда я упомянула о трактире, который скоро откроется при мастерской; он явно прикидывал выгоду).

С пожилой вдовой, владелицей нескольких деревень на юге, – о том, как трудно найти хороших управляющих, как много хлопот с документами и как легко нарваться на нечестного человека, который только и ждёт, чтобы запустить руку в хозяйскую казну. Она говорила с такой горечью, что я невольно вспомнила свои первые месяцы в Карантаре, когда каждый день приносил новую проблему и каждый новый человек, предлагавший помощь, вызывал подозрение.

Между разговорами я успела выпить ещё один бокал воды – холодной, с лёгкой лимонной горчинкой, – и съела несколько маленьких тарталеток с икрой, которые подавали слуги, появляясь из ниоткуда с серебряными подносами. Икра таяла на языке, оставляя привкус моря и соли, и я подумала, что в Карантаре такой деликатес не попробуешь, разве что если кто из купцов привезёт по специальному заказу. Зал постепенно пустел – не становился менее многолюдным, нет, но я чувствовала, как напряжение первых часов отпускает гостей, как смех становится громче, движения свободнее, а музыка – быстрее и задорнее. Кто-то уже раскраснелся от танцев, кто-то от вина, и в этой нарядной, слегка разгорячённой толпе я чувствовала себя чужим наблюдателем, который пришёл посмотреть на представление и теперь готовился уйти до того, как опустится занавес.

К полуночи я чувствовала лёгкую усталость – не физическую, скорее ту особую, умственную усталость, которая наступает после долгого дня, проведённого в напряжённом внимании, когда каждое слово, каждый взгляд, каждый жест нужно было оценить, запомнить, отложить в нужную ячейку памяти. Но в голове уже складывалась карта полезных знакомств, и это чувство было почти физическим – будто я держала в руках сложенный чертёж, который только что разгладила на столе и теперь видела все линии, все пересечения, все возможные пути. Пятеро – точно приедут в Карантар с предложениями, и среди них баронесса Фонтейн, которая уже прикидывала, сколько скатертей нужно для дочернего приданого, и глава гильдии кожевников, который, несмотря на предостережение лорда Эверетта, казался мне человеком, с которым можно работать, если соблюдать осторожность.

Ещё трое – дали намёки на возможное сотрудничество, такие же зыбкие и неопределённые, как тени от свечей на стенах, но всё же достаточно ясные, чтобы я могла послать им письма через пару недель и напомнить о себе. Остальные – просто приятные люди, с которыми приятно обмениваться любезностями, и это тоже было не пустой тратой времени: в мире, где всё держится на личных связях, даже самая ничтожная любезность могла когда-нибудь обернуться пользой.

Я отошла к окну, глядя на тёмное небо. Оно было низким, беззвёздным, и где-то далеко на горизонте я угадывала слабое зарево – то ли отсветы городских огней, то ли луна пряталась за облаками, не решаясь выглянуть. Стекло было прохладным, и я прижалась к нему лбом на мгновение, позволяя холоду прогнать остатки духоты, которая всё ещё держалась в голове. Бал продолжался: музыка лилась из-за спины, пары кружились, и я слышала сквозь толстое стекло приглушённый, ровный гул, похожий на шум моря, который не смолкает ни на минуту. Но я уже выполнила свою задачу. Я приехала, меня увидели, со мной говорили, меня запомнили. Оставалось дождаться удобного момента, чтобы незаметно уйти и активировать портал, – не дожидаясь, когда начнут закрываться двери, и гости потянутся к выходу, создавая сутолоку и привлекая ненужное внимание.

– Уходишь? – раздался голос Леоноры, и я вздрогнула от неожиданности – так глубоко я ушла в свои мысли, глядя на ночное небо. Она подошла с веером в руке, чуть запыхавшаяся после танца: на её щеках играл румянец, несколько локонов выбились из причёски, и она выглядела моложе своих лет – почти девчонкой, впервые попавшей на бал, а не умудрённой опытом дамой, которая