Достаточно взгляда - Марина Анатольевна Кистяева

пошли другие. То, что вел он себя максимально адекватно. Спас, считай. И говорил Валид очень прилично. Без мата и прочих сленговых словечек.

Ее же продолжало распирать изнутри. Слезы душили, того и гляди хлынут предательскими потоками, и все ее разглагольствования про самостоятельность пойдут прахом.

Но почему все назойливее и назойливее в голове звучала мысль, что плечи Терлоева так схожи с той самой стеной, которую все, абсолютно все девчонки представляют в своих мечтах.

– Толик начал приставать почти сразу же. То случайно со мной столкнется, то в ванную попытается протиснуться, когда я там. – Софа все-таки шмыгнула носом. – А сегодня пришла домой… Тети Наташи нет, а щеколда в моей комнате снята! Я кресло придвинула, а он его… Ну я и на балкон, а дальше вы…

Она замолчала.

Он тоже молчал.

По мере того как она говорила, лицо Валида темнело. В прямом смысле. Софа впервые в жизни столкнулась с чем-то подобным. Мужчина грозно свел брови на переносице, скулы заострились. Взгляд стал таким… Темным! И безумно спокойным. В нем не бушевали молнии, не сверкали грозы. О нет. В нем было нечто тихое, но такое, что Софа невольно поджала пальчики на босых ногах.

Мамочки… Можно, она пойдет? В коридоре постоит? Или на лавочке посидит.

Но с пледом.

– Понятно.

Парень порывисто встал. Резко, как будто пружину внутри него вдруг до предела сжали и отпустили. Стул под ним жалобно взвизгнул, откатившись по кафелю с сухим скрежетом.

Софа тоже вскочила. Зачем, для чего – а фиг знает. Просто сработал какой-то животный инстинкт. Сердце гулко ударило где-то в основании горла.

Валид развернулся к ней вполоборота. Весь его силуэт будто налился свинцовой тяжестью. Он уперся в столешницу кулаками. Тяжелое дерево столешницы затрещало, едва не треснув под этим немым, свирепым давлением. Казалось, сейчас он просто вдавит кулаки в массив, как в пластилин.

Софа испуганно сглотнула.

Повторное мамочки… Лицо Валида стало жестче, челюсть сжалась до спазма, жевательная мышца резко выступила и подрагивала. Ноздри чуть расширились от глубокого, шипящего вдоха. Но это было еще не все.

Его спина под тонкой тканью футболки напряглась, преобразилась. Широчайшие мышцы, будто крылья, резко очертились и «забугрились», выступив под тканью буграми твердой, налитой силы. Они растянули материал, создав напряженный рельеф от подмышек до поясницы. Трапеции вздыбились у основания шеи, превратив ее в мощную, короткую колонну. Все его тело, от сведенных плеч до жестко поставленных ног, выглядело как единый, сжатый до предела механизм, готовый или разорвать что-то, или выдержать чудовищный удар. Даже сквозь одежду было видно, как под кожей играет и перекатывается стальная мускулатура, живое воплощение сдержанной, кипящей ярости.

Софе стало по-настоящему страшно.

Воздух вокруг них будто сгустился и зарядился искрами.

ГЛАВА 5

– Ты остаешься у меня.

– Что?

– Ничего, – раздраженно бросил парень, медленно поворачивая голову в ее сторону. Софа снова почувствовала себя мелкой и жутко несчастной. – Постелю себе на диване, а ты в спальне… Белье чистое дам. Перестелешь.

– Нет, я у тебя не останусь, чего еще…

– К Толику пойдешь?

От того, как он это сказал, Софа осела на стуле. В глазах предательски защипало, и она не придумала ничего лучше, как отвернуться к стене.

Ну и пофиг на этот плед! Обойдется без него.

Она повторно начала вставать. И чего, спрашивается, садилась? Как ванька-встанька, честное слово.

– А ну села.

Волна чего-то металлического, тяжелого ударила в девушку.

– Я не собачка, чтобы мне приказы отдавать.

Она точно сошла с ума. Какого она вообще расселась на кухне совершенно незнакомого человека, да еще мужчины? Мало мамка ее по заднице крапивой охаживала! Надо было побольше.

Еще и на конфеты его зарилась! Это все шок. И адреналин. Точно.

А еще сейчас начала дерзить. Умница, что тут скажешь!

От такого фиг убежишь. Это не Толик.

Кажется, только сейчас у Софы начала складываться полная картина происходящего.

У парня в голове тоже что-то поменялось, открутилось. Потому что он быстро – особенно для своей комплекции – оказался рядом с ней.

Положил руки на плечи, надавил, заставляя подчиниться.

И она подчинилась, в очередной раз плюхнувшись на стул.

Она не ошиблась – Валид был сильный! Очень-очень!

И сейчас он стоял в опасной близости к ней. Она сидела, а он нависал над ней, и его энергетика, его флюиды обрушились на нее настоящей волной.

А еще от него било жаром. Она не ошиблась в глаголе восприятия. И било напряжением, которое исходило от каждой его мышцы, от каждого мускула.

Ноздри Софы заполонил его запах. Чистоты, геля для душа и еще чего-то.

Но больше всего поражал его взгляд. Теперь, с этого расстояния, его карие глаза уже не были просто сосредоточенными. В них гуляли молнии. Глухое, тлеющее негодование смешивалось с жесткой, почти хищной решимостью. Он смотрел на нее сверху вниз.

– Я могу сейчас к нему подняться. И поговорить, – негромко произнес Валид. – Но тебе придется ночевать с ним в одной квартире. Тебя такой вариант устроит?

– Нет, – быстро выпалила Софа.

Она туда не вернется!

Нет, вернется, конечно. Но не сегодня.

Сегодня… чересчур.

– Вот и я думаю, что этому уроду надо немного… хм… понервничать. Сегодня… А завтра…

Валид не договорил. Ему и не требовалось, собственно.

Он продолжил на нее смотреть.

И Софа не могла придумать ничего лучшего, как поднять руки и надавить на его плечи, скрытые под футболкой.

– Отойдите.

– Ты со мной на «вы»?

Черт…

– Отойди. Так лучше?

– Да.

Он и правда отошел.

И вроде как дышать стало легче.

А с другой стороны, стало холодно. «Стену»-то она самолично отодвинула.

– Еще чаю?

– Да!

Она не хотела эмоционировать, так вышло.

– Могу сама приготовить…

– Сиди, ты моя гостья.

И снова повторилась процедура с чаепитием.

Неужели она на самом деле останется ночевать в доме Валида? С ним в одном помещении?

Сердце скатилось куда-то под ребра. Мышцы живота тревожно сжались. Она сошла с ума. Но и возвращаться в квартиру Малаховых не хотелось.

– Я не могу спать в одной сорочке, – проблеяла Софа, сводя колени.

Что-то странное творилось с ее телом. Оно как будто горело изнутри, стало чужим, непослушным сосудом, в котором бушевали противоречивые бури. С ним происходило что-то максимально странное и не вовремя, прямо здесь, под тяжестью его рук и взгляда.

Во-первых, напряглись соски.