Свет неугасимый - Людмила Юрьевна Ефремова

Будильники впадали в ярость,

Отсчитывая вспять столетья,

Но ничего не изменялось:

Ни мор, ни глад, ни лихолетья.

По-прежнему в пустой квартире

Бродили брошенные мысли,

Вода карабкалась в сортире,

В шкафу, скучая, вещи висли.

И пустота огромным оком

Охватывала твердь пространства…

Всего и было – неохота

Ни перемен, ни постоянства.

«Ещё не прирастают звуки слов…»

Ещё не прирастают звуки слов

К сознанию, что странствует по телу,

Как лодочник, забросивший весло,

Плывущий наугад в тумане белом.

Сокрыты поволокой небеса,

И не видать ей ни конца, ни края.

Ах, лодочник, в седых твоих усах

Не золотая рыбка ли играет?

Эй, лодочник, пройдёмся по песку.

Возьмём с собой измученное тело,

Нальём вина, разгоним грусть-тоску…

Ну что тебе искать в тумане белом?

Молчание. Размыты корни слов.

Из влаги проступает абрис лодки.

Эх, лодочник, забросивший весло,

Куда-то ляжет путь твой некороткий…

29 марта 1997 г.

«За всё, За всё меня прости…»

За

всё,

за всё меня прости:

за мысль, зажатую в горсти;

за нервный окрик «отпусти».

Прости за всё, что было «там»,

но я вовеки не отдам

свой упоительный бедлам

страстей.

За —

чем же,

качаясь

то вправо,

то влево,

вращаясь на па́ру

с чужим кавалером,

как снег прошлогодний,

пожалуй, ещё бледней,

всё медленней,

мед-ленней,

мед-лен-ней,

мед-лен-ней

мне в жизнь опускаться…

За всё, за всё меня прости.

Согрей сочувствием собрата

и между прочим погрусти:

она ни в чём не виновата.

«Ничего-то мне нынче не нравится…»

Ничего-то мне нынче не нравится,

Ни о чём не трепещет душа.

Жизнь идёт по канонам и правилам,

Оттого, знать, и нехороша.

Серый Север измучил простудами,

Ожиданием, смертной тоской.

«Вам туда?» – говорят.

«Нет, оттуда мне», —

И машу на прощанье рукой.

Тараканьего счастья не вестница,

Отчего ж так отчаянно мучаюсь

Подступающей бессловесностью —

Этой самой блаженною участью…

«Не целуй меня так страстно…»

Да разве знают дети юга…

И. Эренбург

Не целуй меня так страстно,

Не люби меня так жалко.

Юность скрылась безвозвратно,

Словно праздник без подарка.

В серых сумерках февральских,

В ледяной ноябрьской стуже

Только голосочек ангельский

Всё плачется и тужит.

……………………………………

За тройной оконной рамой

В белых улицах мерзейших

Разыгралась личной драмой

Жизнь интеллигентов здешних.

Медвежий угол

Я сижу в своём медвежьем углу

И реву в своём медвежьем углу:

Что же это я в медвежьем углу

Быть довольною ничем не могу?

И сменялась я на лисью нору,

Не смеялась ране – ныне ору:

Что же это я и в лисьей норе

Прозябаю, как в последней дыре?

И тогда я упросила дрозда

Поделиться половиной гнезда.

Хоть и странно это было дрозду,

Но пустил меня за скромную мзду.

Вот сидим мы вдвоём,

На два голоса поём,

Хорошо ли, плохо ли —

Весело живём.

Только стала я порой уставать:

Что ни песню петь – ему

подпевать.

Знать, не голос – подголосок

                                  у меня,

И не я ему, а он мне родня.

И сижу-то я в дроздином гнезде.

И реву-то я в дроздином гнезде…

Два поэта – два атлета

«Ржавая хвоя…»

Ржавая хвоя

На чёрной земле.

Всё в твоей воле —

Лги обо мне.

Пегой травы

Прошлогодние сны —

Вот и начало новой весны.

По нерюнгринской

Жиже угля

Истово брызнет

Свет хрусталя,

Чтобы

С высоким солнцем в связи

К полдню растаять

В чёрной грязи…

На встрече с читателями-нерюнгринцами

«То-то будет вольному воля…»

То-то будет вольному воля,

То-то будет нищему доля,

То-то будет и мне наука

Петь без голоса и без слуха.

И в далёкой чужой Сибири

Водку пить, словно эль с имби́рем,

Чтобы к ночи, очнувшись графом,

Полстраны будить телеграфом.

Золотой-то дождь хрусть червонцем…

Погляди-тка, Мила, в оконце —

Там луна – словно мятый стольник,

Там Якутск вместо Первопрестольной.

«Снежные розы цвели на скамейке…»

Снежные розы цвели на скамейке,

С веток свисали снежные гроздья,

Снежность вилась золотистою змейкой

В царстве асфальтов и чёрных морозов.

Вот и гостиницы каменный бункер.

Мимо скользнуть за стеклянною дверью,

Мимо администраторши-буки

Под африканский пальмовый веер.

Размежевать всё, что было и стало.

Стало – отметить оранжевым светом.

Было – губой, примороженной к стали,

Болью ответить на память об этом.

И на холодных казённых простынках,

Лёжа бессонно в затхлом уюте,

Тщетно надеяться: сердце остынет,

Разум смирится… Что ещё будет?

«Сыро в доме, сыро…»

Сыро в доме, сыро.

Пусто в доме, пусто.

Ни кусочка сыра,

Ни листа капусты.

Не пыхтят кастрюли,