Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Для Церкви все дороги хороши, и она этим кичится: все дороги ведут в Рим. И когда в частной беседе попик клеймит наркотики и содомию как таинства дьявола, в то же время посланники Церкви, её официальные и официозные представители, ищут новых рекрутов и союзников даже среди тех, кто только и мечтал, как бы припасть к этим чашам.

VI. Шантаж с помощью поэзии

Незадолго до своего окончательного краха все крупные религиозные общества (кстати, что Общество Иисуса, что акционерные общества: слово одно) – так вот, эти тёмные компашки не брезгуют никакими средствами и никакой рекламой.

Духовенство осовременилось, пошло в ногу со временем. Так, отец Виоле, подхватив сутану, энергичным шагом направляется в клуб «Фобур» на дебаты «Всякий ли бывал юным?»26 Мой кюре, к примеру, окормляет и богатых (понятно дело), и бедных (это ему меньше нравится), спортсменов и даже (как он уверяет) поэтов. Когда ему не с руки, неможется, не хочется или попросту не пристало утруждаться лично, он посылает своего светского нунция. Его визит к одному эстету поистине вошёл в анналы. На пороге жилища литература и религия обменялись верительными грамотами. Состоялось даже небольшое шествие. Новообращённый на равных беседовал с умудрённым томистом. Сия благая весть в итоге разлетелась повсюду: это вам не жемчужные колье, которые охочие до промоции звёзды якобы забывают в такси.

Новыми цветами, кстати, перекрашен и термин «мистик»: в каких только фокусах не мелькала сия волшебная палочка! В качестве примера подобной ловкости рук (и никакого мошенничества!) – такой вот милый силлогизм:

Мистик = человек религиозный.

Некто, отказывающийся мириться с миром и его беззакониями = мистик…

…а значит = человек религиозный.

Так, даже в богохульствах усматривали символ веры. Иконоборцев провозглашали стихийными мистиками, и этот эпитет стал лазейкой, через которую, точно письма в почтовый ящик, посыпались невинные бессмыслицы и масштабные надувательства: в которых, как мы могли убедиться, изрядно преуспели благомыслящие представители литературы и искусства – интерес к подрывающим устои произведениям они изображают только для того, чтобы выхолостить их сердцевину и обнести кольём, как раз из мистического дерева, пестующего вьюнок словоохотливых и услужливых комментариев.

Вот она, великая клоделевская традиция, чья дипломатически-святошеская каша давно уже пытается обратить Рембо (случалось голосовать и мёртвым!) в идеальную католическую тянучку.

Когда его спросили, что он думает о сюрреализме, сам поэт-амбассадор – поскольку на сей раз речь шла о живых людях, которых ему оказалось не под силу изуверить против их воли, – ответил грубостью27.

Собственно, сюрреализм – настоящий глоток свежего воздуха – с самого своего рождения был словно задуман для того, чтобы распугивать всех этих жаб, ютящихся в тине святой воды: таких, знаете, зверушек без сердца, селезёнки, зоба и лёгких (дышат они кожей, в основном на заднице – что позволяет им вдыхать свою собственную сущность в самом подходящем месте). Но и эти милые создания не миновала зараза модернизма, в результате чего они изобрели чистую поэзию, которая во имя их омоложения переросла в молитву – то есть в хвост головастика. Сам эпитет, отсылающий одновременно к Евангелиям и к химии, ясно давал понять, что карты у них краплёные. Религия давно тешила себя мыслью о том, что в лице Пастера подмяла под себя науку. В качестве поэта у неё числился Верлен. Бедный Лелиан28, впрочем, оказался совершеннейшей канальей. Тогда аббат Бремон29, крупье великой фарисейской рулетки, решил пустить в игру (или опустить себе в карман) всю поэзию как таковую. Это жульничество принесло ему реноме утончённого человека, чувствующего дух времени: со временем оно переросло в настоящую славу, способную дать блестящее представление о нашей эпохе тем, кто лет через сто решит перелистать подшивки нынешних газет и литературных журналов.

Впрочем, мнения мирян (официальных представителей и примазавшихся) выходили не лучше бредней в-каждой-бочке-затычки, прикрывшейся рясой: так, для Поля Судэ30 литература – проза, стихи, неважно – должна прежде всего служить делу развлечения порядочного человека. В итоге поэзию продолжали считать лишь кладезем идей для фигурок на каминных часах.

Приведу строчки из статьи «Провинциальный идеалист», которую г-н Тибоде посвятил Виктору Берару31 в номере «Нувель ревю франсэз» от 1 января 1932 года (вот так подарок под ёлкой!):

Ламартин принёс во Францию политику поэтов и поэзию политики. Именно поэты – соль настоящей политики, её душа. Так, Баррес и Моррас32 – поэты политики правого толка. А что же левые? Есть поэты и у них, хотя они их всё ещё ищут – но к чему искать, если те уже нашлись? Когда однажды на официальном приёме г-жа де Ноай появилась под руку с г-ном Эррио, г-н Пенлеве33 – человек утончённый, хоть и математик – указал на них со следующими словами: «Вот пара истинных поэтов». К многочисленным заслугам г-жи де Ноай, кстати, относится то, что она одной из немногих в нынешнем столетии – наряду с Жоресом34 и Барресом – сумела донести до нас отголосок этого столь богатого поэтического начала, ламартиновского течения во французской политической жизни.

Здесь я вынужден процитировать и последнюю фразу из статьи г-на Тибоде, поскольку она разъясняет этот длинный абзац:

В Сенате Берар пламенно, самобытно и находчиво воплощал лучшие черты Республики: преемственность, связь, диалог между тремя её лицами, которые я бы назвал Республикой прокуроров, Республикой профессоров, Республикой идей.

VII. Республика профессоров

Республика профессоров: г-н Тибоде явно неравнодушен к этому выражению – что ж, имеет право, он его и изобрёл. Но поскольку на пороге этой республики профессора неизбежно становятся прокурорами идей, их голос в диалоге трёх описанных лиц перекроет все остальные, что позволит оппортунистам затянуть свою любимую волынку священного союза во имя спасения цивилизации, в защиту культуры и французского здравомыслия. Короче, слово университариям.

Впрочем, если рот случится открыть и любой из двух оставшихся масок, будьте уверены, нам не избежать рвотного потока тех непрожёванных кусков, которые волей-неволей вынуждены глотать все, кто сидит на лицейской или университетской скамье.

Для официальной Франции поэзия прежде всего – игра, упражнение в красноречии. Но средиземноморское балагурство тут давно не при чём. Солнце, привкус чеснока, акцент, смесь ароматов спермы, потайной раковины и перезрелых фруктов: всё то, чем по природе своей напитан воздух старых фокейских колоний, оказалось непоправимо опреснено северной тоской.

Расплавившись друг в друге, языки ок и ойль35 дали Европе её дипломатический язык. Сами же породившие его аборигены предались культу