Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

способом выражения, жизнь будет и дальше толкать его на тропу этого метода, выстраивая вокруг барьеры без права преодолеть их в чисто формальных поисках – и то, если предположить, что он окажется радикалом, не побоявшимся новизны в тесной клетушке самосовершенствования.

Так, в некоторых суеверных семьях заведено одевать младших в белое и голубое. Детей, чья свобода в области цветов ограничена палитрой Девы Марии, можно, не злоупотребляя метафорическим доверием, назвать символами того притеснения, что стреноживает истинное призвание: оно предстаёт уже не свободой идти своей скромной дорогой к новым горизонтам, но запретом сворачивать с этой дороги (каковая, кстати, неизбежно заводит в тупик).

Можно сколько угодно считать себя первооткрывателем, рано или поздно всё равно упрёшься в теории смерти, лицемерно загримированной в цвета жизни: смерти, мудрость которой неустанно превозносится – как будто заслуга трупа в том, что он не отплясывает жигу.

В конечном счёте, чувства предстают не симфонией единых в своём разнообразии лучей света, а орнаментом из разрозненных деталей, где одна яркая точка затмевает остальные – выложи глаза художника на блюде, они останутся глазами этого художника: то же с ушами музыканта, если отсечь раковину со всеми её придатками и поместить в шкатулку с ватой.

XII. В качестве примера

Хотя родился я в эпоху корсетов (мало какое стихотворение способно взволновать меня больше «Корсета тайны» Бретона66), мать моя их не носила.

При том, что всё в её образе жизни и поведении казалось мне противным разуму, я ощущал определённое сродство с тем, как она мыслила и поступала. Ничего удивительного: и самая тонкая пуповина оказывается прочнее самого тугого поводка.

Так, когда среди обувщиков свирепствовало в своих безумствах неорококо, мать надевала простые туфли без каблука. Своей чрезмерной пристойностью её чулки пробуждали жажду совсем иного охвата: кружев, то чёрных, плотно прилегавших, то белоснежных и пушистых, которыми от ступни до бедра приукрашивались певички. Её бельё с едва заметными фестонами выглядело оскорблением на фоне пышных воланов – но остальные женщины парировали удар платьями влитую, ластящимися, точно кожа угря. О, дамы-завсегдатаи «У Максима»67, орошённые пачулями, в плюмажах, с грудью наперевес: отчего я был ребёнком женщины, чьи высокие воротники и широкие рукава всегда были немилосердны к её затылку, шее, локтям, запястьям…

Английские ткани, по её милости царапавшие мне голени, наводили на мысль о чечевице, бобах и лущёном горохе. Да и что могло бы влечь меня к ней на колени: стулья были для неё лишь возможностью продемонстрировать двойной прямой угол; неудивительно, что я предпочитал ей кресло красного бархата, с большим сочувствием принимавшее мою внутриутробную тоску. В отсутствие зовущего свернуться калачиком живого лона рокайль – атласного, с кантами, – я, однако, и не помышлял искать существа, достойного моего абсолютного преклонения, среди женщин случайных. Моя плоть жаждала благоговения перед тем телом, из которого она вышла. Но ничего не поделаешь. Чтобы не предавать окончательно ту, кому должно было всецело предназначаться моё обожание, в каждой встречной я искал лишь повод, шанс на мимолётное переживание. Так я с детства стал аналитиком – столь же несчастным и ворчливым, как аналитики взрослые. Опьяняться лаской бархата и безраздельной радостью, когда всем лицом зарываешься в полный тайн корсаж, с тех пор у меня получалось единственно в тени той, что их мне как раз подарить не могла: её корсажам были неведомы тайны, а юбкам чужд бархат.

Эта дилемма изрядно омрачала мою жизнь к шести годам, когда было решено нанять для меня наставницу по фортепиано. Слово «наставница», перекликавшееся с «наложницей» – прозвучавшим однажды в устах отца залогом невнятного, но несомненного блаженства, – погружало меня в какое-то зачарованное состояние. Пианино, напротив, казалось мне тягостным бременем, тем более что наше было невзрачным и пузатым – кастратом, лишённым внушительного отростка рояля и навряд ли способным посягнуть на честь матери, проводившей в его компании долгие часы.

Наставница носила шляпу с перьями, которой позавидовала бы любая амазонка, и, снимая её, являла взору пирамиду высветленных пергидролем локонов, венчавшую броско накрашенное лицо. За временем она следила по наручным часам на эластичном ремешке (вещи тогда чрезвычайно редкой) и, к моей немалой радости (куда же без сексуального символизма!), рука её регулярно ходила туда-сюда в этом гостеприимном кольце. Поскольку я только и делал, что представлял обнажённой кожу, которую все остальные усиленно скрывали, в день, когда на урок она пришла в полупрозрачном платье, сквозь которое просвечивала сорочка телесного цвета, обожание моё достигло своего предела. Вообразив, что она, должно быть, регулярно прогуливается нагой под одной лишь вуалью, я решил сделаться в её честь великим музыкантом: в знак почтения к той, что была самой музыкой – амальгамой из изящных плаксивых пассажей, тревожных аккордов, арпеджио, триолей, проникновенно нажатых педалей; так я отомстил бы за воплощённые в матери противоположности всех этих замечательных вещей.

Я не жалел сил, добился головокружительных успехов и, наверное, даже мог бы со временем стать новым Падеревским68, не оброни наставница как-то по неосторожности в ответ на комплименты родных: а у малыша хорошее ухо…

Ухо! Значит, я обожал её лишь ухом – я, грезивший о мире, залитом светом её атласной кожи. Поскольку оставаться всего-навсего хрящом в мои планы не входило, на ухе был поставлен крест. Разом позабылись ноты, аппликатура, отрывок, который я помнил наизусть. По истечении шести лет я знал меньше, чем после трёх недель. Так типизация становится синонимом ампутации – и отсекает она именно то, во имя и ради чего вся эта операция затевалась.

XIII. После гуманизма – реализм

Аналитике-метафизик, оторванный от мира, неспособный на него подействовать, превращает крошечную деталь, кажущуюся ему чуть менее угрожающей и неведомой, в укромную норку – где ему будет тем более покойно, если остальным придётся (хотя бы в его воображении) блуждать наудачу.

Такое suave marl magno Лукреция, любившего с берега наблюдать за кораблями, которые шли ко дну в открытом море69.

Скала язычников, католическая Церковь: места прибежища и спасения, как на них ни смотри – с моря ли, с улицы, – словно насмехаются над теми, кого злоключения (а иных – неспособность устоять на месте) толкали на поиски осколков и отголосков самого себя, пены и ошмётков чувств, миража и мишуры идей. Горстке эксплуататоров невдомёк, что усталость, горе и отчаяние огромной массы эксплуатируемых – точно термиты в крепости их привилегий. Кажется, будто всё это нагромождение деталей призвано лишь заслонить своей тенью закон всеобщей связи. Интеллектуалам, дабы не распугать капиталистическое общество, остаётся лишь прикинуться, будто они