Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Подобное отношение, кажется, почти невозможно в капиталистических государствах, где всё сводится к классовым вопросам (женщины для Энгельса стоят у истоков происхождения семьи, а Ленин отождествляет население колоний, то есть всё небелое человечество, с пролетариатом). Лишний повод изничтожить безмозглую идеологию, которая обусловливает и узаконивает эту самую социальную отверженность. И если тем временем кто-то вожделеет, тащит в постель, а то и берёт в супруги негритянку из борделя, тут не место ни стыду, ни тщеславию: эта сделка не нуждается в официальном

обличает: ведь земным отцом Господня сына был плотник – соответственно, тот, кто мастерил кресты. Можно ли яснее показать, с каким наслаждением родители пилят, строгают и шлифуют несчастье собственных детей? штампе или тем более в оправдании, ведь результатом её как минимум становится определённое эпителиальное наслаждение, а это уже немало.

N.B. Не следует путать освобождение от социальных конфликтов с вульгарной негой, которую синее небо и солнце нагоняют на уроженцев вызывающих сплин широт, когда лучи светила принимаются щекотать им в одном месте.

XVII. От колониального сладострастия к патриотизму в бессознательном

Колониальная Франция, от Людовика Святого до Лиоте, не забывая про герцога Омальского91 (который, отметим походя, дал своё имя и титул одной из тридцати двух позиций бордельной геометрии, пользующейся особенным почётом): вся Франция колонизаторов, прошлая, настоящая и будущая, с её кортежем миссионеров-палачей, была просто обязана – не так ли, Виктор Гюго? – воспеть женщин Востока:

Зара в прелести ленивой

Шаловливо

Раскачалась в гамаке92.

Сводница, очень по-европейски (и втайне этим гордясь), хлопает в ладоши: Зара, Зара, давай-ка на выход.

Ленивые прелести африканки – у неё в коллекции, вот так находка! И как она оттеняет безжизненность обвисшей плоти остальных! Предмет всех вожделений… Круг замкнут, и даже дважды, ведь наша красавица – по определению, объект желания – благодаря обстановке продажной и регламентированной любви обретает надлежащее место в иерархии желаний.

В борделях метрополии, куда она заброшена всемогуществом белого человека, негритянка поистине на своём месте – как и её бронзовая товарка, скульптура-торшер для электрических ламп у подножия лестниц с красным ковром и золотыми прутьями: идеальное выражение того самодовольства, что отличало XIX и зарождавшийся XX век.

И нечего тосковать по дому!

Там, в краю праотцов, распорядители, генералы – и, как знать, может, даже маршал, по достоинству овеянный славой Вечного города, – играли, играют и будут играть с братьями-негритятами в «Подставь мне зад, а я тебе в рот». С чего бы семье гневаться на такое-то везение? Так что туристы могут беспрепятственно наслаждаться своей экскурсией. Вериги самообуздания спадают, стоит пройти таможню: ещё бы, родная держава с её воздержанием осталась позади.

Стоит признать, французы настолько пристрастились к экзотизму, что если отправиться за рубеж они по той или иной причине не в состоянии, в шатрах услад всегда найдутся импортные диковинки, позволяющие сменить обстановку и создать иллюзию внутреннего обновления. Отсюда и популярность мартиниканских балов, кубинских напевов, оркестров из Гарлема и прочих тамтамов с Колониальной выставки. Негры становятся для белых средством и поводом для развлечений, как рабы для богатых римлян в поздней империи. Никакой нужды ехать в Африку. Проституция, к которой мертвенно-бледный капитализм принуждает чернокожих обоих полов в окрестностях площадей Пигаль всех крупных городов, предлагает то же, что и оазисы в начале века, сняв для европейцев ограничения на стыд, открывали «Имморалисту» Андре Жида93.

Но если бы наедине с негритянкой из борделя рядовой буржуа, вместо того чтобы заполнять отростком своей тошнотворной персоны эту вагину, изысканный негатив не в меру плодородного лона его благоверной, приложил бы к ней ухо (словно к раковине, таящей в себе шум моря), то, несмотря на свою капризную перепонку, он, может, услыхал бы глухой, но уже неотвратимый гул, предвестник крушения всех его крепостей, от собора до дома терпимости.

При этом расхожие идеи застят глаза и уши даже тем, кто по долгу службы просматривает простых смертных в рентгеновских лучах.

Так, недавно автор библиографической справки во «Французском психоаналитическом обозрении», разбирая один конкретный случай, где аналитик «пытался (sic!) доказать, что конфликты у белой и чёрной рас идентичны», поспешил заверить читателей: «Описанный случай не кажется нам убедительным, ибо речь идёт всего лишь о конфликтах бессознательных»94.

Составитель этого небольшого резюме – ни рыбы, ни мяса – вне сомнения стремится к научной объективности. Он искренне полагает: туманное изложение и расплывчатые характеристики в описании работы коллег являются достаточными доказательствами беспристрастности. Умудрённый рецензент наверняка будет поражён, скажи мы ему, что такая невнятность – всего-навсего бигуди, очередная лицемерная уловка для укладки и приукрашивания блевотных положений о неравенстве рас.

Психоанализ долгое время не вызывал у французского медицинского сообщества ничего, кроме подозрения, но когда лекари души были уже не в состоянии его игнорировать, они, вместо того чтобы пересмотреть сложившиеся у них представления о пациентах и правилах работы с ними, наоборот, превратили его в очередной предлог из причудливого списка отговорок, составляемого ими для ублажения самих себя и выгодных им предрассудков. В результате такого перенаправления недавнее открытие – в данном случае Фрейда – используется для укрепления того, что оно по идее должно бы обратить в пыль.

Так редкие, увы, возможности для революционного скачка в некоторых руках расползаются бледным киселём.

Таким неудобоваримым соусом политики и интеллектуалы сдабривают сумасбродства, коими они по долгу службы пичкают своих подначальных и воспитуемых.

Всем известна такая кухня ладно состряпанного очковтирательства – по мелочи и по-крупному. Стоит присяжным (более или менее) экспертам договориться о переменах блюд – и судьи навострят ухо (дело Алмазяна), – когда же в кухарях согласья нет (дело Бугра95), напудренные парики отворачиваются в сторону.

Одним лжесвидетельством больше или меньше – кому какое дело.

Всё как-то уладится, устроится полюбовно: главное, чтобы поводья держала старая добрая шаловливость настоящих галлов.

А уж она-то знает толк в готовке из объедков!

Зайдёт речь о сексуальном инстинкте – и она тут же принимает вид всезнайки, хитрюги, проныры и с сальной ухмылкой приправляет отбросы, кости, обсосанные и пережёванные потроха старой козы-ретроградки.

Она умеет следовать духу времени, а потому дежурным блюдом вскоре станет патриотизм в бессознательном. Дорого же она запродаст его рецепт местечковым подворьям – или пульмановским вагонам-ресторанам, где каких только нет скитающихся по свету нелепиц!

На ум приходит чёрная спартанская похлёбка, заправленное аттической солью варево из крови: настоящий деликатес для подрастающего поколения