Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Антиподом таким паршивкам видится нам Офелия: та, отправляясь топиться, собрала себе на венок продолговатые багряные цветы, которым, по Шекспиру, пастухи дали неприличное название, тогда как девицы благопристоиные именуют их пальцами мертвеца101.

XX. Дева и змей

Что же до Марии, радевшей о мужском начале лишь для того, чтобы похоронить его, упрятать в гробницу, то именно её покровительство, по заверениям мужчин в юбках, оберегало наше детство. Ей отводилось лучшее место в часовне, где мраморной статуей она возвышалась надо всеми (какая там натуральная величина!). Улыбки, покрывала, венки: в дело шло всё, что только способно украсить её в глазах ребёнка нежностью, которую кюре называли несказанной.

Но у этой беломраморной персоны были ноги – ноги урядника, всем своим весом попиравшие искусителя, несчастного змея, в последнем содрогании вздымавшего голову и изрыгавшего исступлённый язык пламени (под видом языка), который и сравнить-то можно разве что со струёй спермы, сопровождающей, как говорят, смерть на виселице.

Все те годы, что я должен был в мазохистских молитвах преклонять колени перед этой окаменевшей параболой, возможно, её ужасное значение и не доходило толком до моего разумения, но поскольку дьявол всегда рыщет по соседству (пусть я тогда ещё не понимал, что принято называть этим словом), то для него я был дьяволёнком, прижатым к пяте попирающей.

Своим изящным жестом Богоматерь-коленом-в-пах намеревалась отомстить за Адама и Еву, первую пару, Пару с большой буквы. Но за что мстить? За брызнувшую из человека змею, за вожделение, которое сначала извивалось в тени древа познания, а затем, восстав, слилось с устремлённым вверх стволом, чьи корни повторяли, защищали, ласкали, зачаровывали набухшие возбуждением вены мужчины и обезумевшие артерии женщины.

И всё золото золотых веков тотчас тускнеет, ведь ничто не сравнится – не способно сравниться – с этим мгновением.

Сладострастие отбрасывает земные создания за пределы повседневности.

Оказавшись посреди своего новоиспечённого (плохо пропечённого) мира, видеть они могут лишь изъяны того, чем обладали прежде – в упоении блестяще-новой жизни, именуемой раем на земле.

Но ждёт их и воздаяние: грядёт Господь Бог с целым набором всевозможных запретов.

Так хочется, чтобы он стал светом – ведь день наш погрузился в ночь.

Но как только сумерки начинают стирать очертания и оттенки того сияния, которым человек тщится облицевать свою тьму – того всеохватного света, который он придумывает себе за паутиной мрачных часов, – той невидимой тайны, при помощи которой пытается очистить и заново создать свою вселенную, – и все химеры замещения, все божьи твари, который, увы, редко оказываются милыми коровками, обрушат своё мщение на дни и ночи: раздерут их когтями, задушат, стиснув чудовищными готическими лапами, несущими погибель разуму и сердцу человека, который в середине жизненного пути даёт им безнаказанно рыскать вокруг, – так в Средние века христианского мира они навсегда изничтожили его счастье и душевные порывы.

История потерянного рая…

Тоска по возможному, от страха мало-помалу превратившемуся в несбыточное.

Каждый из нас отметает в прошлое – в предысторию – тот экстаз, упустив который, клянёшь себя на чем свет: когда, прожив необыкновенное мгновение, ты не сумел его продлить, не смог даже толком его припомнить, чтобы хоть чем-то озарить свою засаленную жизнь, растворить её в том моменте – навсегда.

В итоге досада прививает идеалистам приземлённый реализм в противовес сумасбродствам былого и грядущего Эдема. Из боязни разочароваться они отказываются от надежды на познание, смеются над поэзией, её поисками и открытиями, хотя некоторые из них позволили остроглазому Дали уже предвидеть день, когда «культура духа отождествится с культурой желания»102.

Но покуда этот день не наступил, наверное, лучше помолчать агностикам всех мастей – от скептика по случаю до тупого церковника, – что, с улыбкой подчиняясь фактам или же хрипом отрицая всё на свете, надеются подкупить или подластиться к силам, в которых видят угрозу.

Они хотят обольстить то, на что у них не хватает духа поднять руку.

От плода запретного (яблока) до благословенного (плод чрева Марии) – одна сплошная жертва, каковую христианство решило сделать своей высшей идеей.

Но жертв в пустоте не бывает. Что-то приносят в жертву чему-то: никудышное возлагают на алтарь лучшего, а мирским жертвуют ради вечного.

«Кровавые человеческие жертвы приносили язычники своим богам, – пишет Фейербах, – но разве вера католиков, вера протестантов не приносила человеческих жертв христианскому богу?»103

И, опережая Фрейда, добавляет: «Но какая же жертва больше для естественного человека, чем жертва 104 целомудрия, девственности?»

За величайшей жертвой стоит стремление любой ценой достичь наибольшего счастья, наивысшего покоя.

Разумеется, не все готовы на такую крайность, как оскопление, до которого по доброй душе доходили некоторые секты фанатиков.

Человек прикидывает, рассчитывает, идёт на компромисс – разрезав грушу надвое, он оставляет себе лучшую половину. Так же, не отказываясь от целого полового органа, можно отдать с него препуциальную десятину: обрезание, в связи с которым доктор Алланди105 и предупреждал меня об опасности кастрационного комплекса для тех, кто такую операцию перенёс.

В духе закона всеобщей связи было бы справедливо обратить это причинное толкование. Возможно, обрезание – лишь следствие комплекса кастрации и, наоборот, своего рода терапевтика[12].

Индивид дарует божеству маленький кусочек ради того, чтобы безнаказанно пользоваться остальным: мошенничая с весами, пытается облапошить Бога. Это, кстати, весьма характерно для человека верующего – мухлевать со всемогущим, ведь такое всемогущество осуществляется за его счёт. Жалкий реванш ханжей, рано или поздно заключающих, подобно персонажу Андре Жида (отец Лаперуз из «Фальшивомонетчиков»): «Бог надул меня».

С другой стороны, совершенно очевидно, что дьявол символизирует эрекцию, а эрекция – дьявола. Последние сомнения исчезают, стоит вспомнить чёрта-из-табакерки, популярную во времена моего детства игрушку. Мохнатая цилиндрическая фигурка на пружине одним толчком приподнимала крышку; выскакивая разом из коробочки в своём кумачовом костюме, чертёнок напоминал вылезающий из кожного чехла член жеребца.

Отталкивающая физиономия и торчавшие во все стороны липкие от клея шерстинки делали фигурку предметом отвращения – провидческой копией, но в отвратительном негативе, тех объектов желания, что позднее, лишённые всякого человеческого наполнения, распаляли мой голод лицеиста.

XXI. Комплекс Ореста

От чудища до двенадцатисложников, чья скука обезобразит любую страсть: тактика не лишена определённой логики. Но сколько галльское остроумие и христианская наука о пытках ни вставали единым фронтом против верховного – высочайшего – голоса на земле, как ни пытались они с помощью омерзительных кукол и алгебраических марионеток вытоптать малейшие ростки инстинкта, верх всё равно оставался за дьяволом: да,