Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

до мозга костей, она расчётливо изображала отречение, однако расчёт и рисовка взяли верх. Элита принялась заламывать руки, чтобы хоть как-то оградить свои угодья от гнева обобранных по их наущенью масс. И вот уже им приходится – с полным на то основанием – оплакивать образовавшуюся внутри пустоту. Поршень такого всасывающе-нагнетательного насоса не знает пощады: от внутреннего гнёта действительно сосёт под ложечкой. Романисты, служащие делу богатеев, в попытке оправдать циничную роскошь их обителей не жалели сил, живописуя разыгрывавшиеся там патетичные конфликты. Они показывали, как глупые проблемы первородства – безмозглые, казалось бы, вопросы – выедают вам последние мозги.

Поскольку во всём мире не осталось ушей, готовых выносить домыслы святош, а большая часть публики, от любителей заумных романов до читателей демагогических листков, становилась глуха к предикациям, которые шептали или горланили мистики-плутократы – доходя даже до того, что сомневалась, будто дьявол ютится именно там, где духовенство до сих пор его изобличало, – было решено, не скупясь на лукавства, опустить до уровня животных то, что, будучи общим для всех живых подвидов и семейств, по-прежнему присуще человеку и сущностью человека остаётся.

«Скотский грех. Похотливое животное» – сравнения всем известны. Вся эта животная лексика, впрочем, ссохлась до не сильно изобретательных эпитетов дурачка: тупомордый, осел. И поскольку, когда речь заходит об отборных кусках, каждому известно, где найти лучший, все, кто решил подражать автору «Мыслей», в итоге только засалили чувственность его некогда скандальных намёков.

Пристойным, элегантным и изысканным может быть лишь загодя выхолощенное.

Отсюда и мужской костюм, весь состоящий из стыдливо-маскировочных цилиндров.

Моё семейство всегда боялось оказаться в хвосте поезда.

А потому с пяти лет на воскресный выезд в Булонский лес меня выряжали в котелок, накрахмаленный воротничок, галстук и костюм английского кроя с тросточкой из змеиного дерева в придачу.

И если в этом убранстве выходного дня претенциозность спорила с гротеском, самый пакостный удар по тому, что ещё может оставаться животно-невинного и открытого наслаждениям в потомке буржуа, нанесла мне как-то на масленицу мать, решившая в духе реализма загримировать меня под ямщика: под шляпой из дублёной кожи красовалась испитая рожа – её шедевр, для которого (и вот самая ужасная деталь) она выудила все фиолетовые и винные краски из коробки акварелей, которую сама же мне и подарила, прежде чем навсегда отобрать.

Но ничто не казалось мне тогда – и не кажется до сих пор – прекраснее этой клавиатуры разноцветных, но равно восхитительных кубиков: так, коричневые там назывались «сиеной» и «жжёной умброй». Гамма тонов в строгой чёрно-белой окантовке из металла казалась палитрой нескончаемых возможностей. Первой стала возможность поквитаться с акацией. Её разлапистые побеги я вымазал ярко-розовым. Так благодатью химерического дерева я думал отринуть реальный мир, который и создан-то лишь для отречения.

На что мне указали, что деревья должны быть зелёными. Моё, соответственно, годилось разве что для помойки. Да и потом, я слишком мал, чтобы рисовать – так что кисти, баночки и палитру у меня отобрали.

Проба пера, рука мастера. Семья, стоит признать, впоследствии осталась верна себе, и те миазмы отлакированного под вежливость шельмовства или мелочных устремлений, которые мне приходилось по их вине вдыхать, со временем всё больше казались сравнимыми – по крайней мере, в части вызываемых ими эффектов – с гашишем: некий профессор, самозабвенно отдававшийся этимологическим изысканиям, любил напоминать, как Старцу горы111 довольно было дать покурить его своим ученикам, чтобы превратить их в убийц-хашашинов.

XXIII. Преступление и наказание

Преступность, неуклонно растущая среди сынов и дочерей благополучных семей (в чем можно убедиться, даже бегло пролистав газеты), выдаёт подспудную (как тайный фонарь у злодеев на лубочных картинках) потребность выпалить шрапнелью по толпе, втайне желая, надеясь, что рикошетом – бумерангом – зацепит и тебя.

Вместо того чтобы ополчиться на родные жилища, куда уходят корнями не только они сами, но и их ярость, юные ассасины-буржуа заплутали на человекоубийственном пути, рассчитывая при помощи насилия добиться скорее не выгоды, а кары.

Метя в случайных жертв, ранят они только себя. Истинными жертвами резни становятся не случайные прохожие, а сами убийцы. Соответственно, душегубства, ведущие их на эшафот, – всего лишь суицид по доверенности.

Первый такой пример – самый сложный, но и самый удачный: Лафкадио из «Подземелий Ватикана»112. Для наших критиков он стал тем-кто-совершил-беспричинное-убийство. По-моему, они просто обознались: за зверя с беспощадным разумом приняли плод самого бережного в своём пестовании садоводства. Сын содержанки, он, разумеется, на несколько голов выше своих ровесников и младших современников, чьи родители сочетались законным браком. Но Жид прекрасно понимал, как перед шармом Лафкадио будут млеть от любви (осознанной или подсознательной) его читатели и читательницы. Под касторовой шляпой, которой по моде 1912 года венчает героя автор, кроется лицо с редким, загадочным выражением, вызывающим в памяти цветы тех растений, что, презирая почву и поставляемое ей пропитание, жаждут пищи воздушной, невесомой.

На самом деле есть свой вес и у воздуха. Невесомым, неуловимым мы называем не то, что отказываются регистрировать весы – а то, что мы не в состоянии взвесить. Весомость Лафкадио, его очарования и влияния на людей заключена в сексе. Он – эталонный килограмм системы мер, где базовая величина – член, его собственный эрегированный член. Собственно, не считают ли жестокость основополагающей чертой мужчины? Что же до железных дорог с их неизбежной тряской, хорошо известно, как они влияют на пенисы подростков и взрослых. Лафкадио молод, а попутчик, которого он сбрасывает с поезда – далеко нет. Его поступок, тем самым, можно истолковать как жест Эдипа, и сравнение тем более обоснованно, что Эдип становится преступником в ходе путешествия, символизирующего движение, которое в обоих случаях означает напряжение вирильных сил.

Отец, старший – это общество как таковое. Со времён Фрейда реакция сына всем знакома.

Таким образом, писатели конца XIX – начала XX века и самые дорогие им персонажи пришли к своему окрашенному анархизмом дилетантству вовсе не путями чистого интеллекта, как бы ни пытались они в том нас убедить. Жид никак не собирался облицовывать повороты сюжета резонами апостериори. Он выбрал необъяснимое. Но поступки Лафкадио, которого ждёт если не гильотина, то уж точно насильственная смерть, обусловлены – как и у скатывающегося в конформизм Барреса – всё тем же фоном сексуального раздражения. Первый превращается в неотразимого убийцу, второй – в прохудившийся зонт. Но обоих можно упрекнуть в том, что Бретон ставил в вину Барресу на учинённом тому “Litterature” судебном процессе113: шарм и обольщение он пускал в