Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Столкнув на рельсы невзрачного человечишку, Лафкадио бросал вызов обществу – вызов половинчатый, литературный. Через это проходил и Уайльд: привнести гений в жизнь, талант в творчество. Гений в жизни – читай: полная безнаказанность. Свобода наперекор. Но, идя наперекор, надо быть готовым к столкновению, порой смертельному. Лафкадио знает: ничем хорошим дело не кончится. Однако мазохизм неотступно следует за садизмом, и при всех своих кошачьих качествах герой предстаёт скорее не кошкой, которая забавляется с мышью, а мышкой, задирающей кота, чтобы тот расцарапал её, убил, сожрал.

Прочие же, не годящиеся Лафкадио в подмётки, месят башмаками глину посредственности, с концами увязают в ней – но тем упорнее идут навстречу наказанию. Когда приходит час, они не пугаются, не бунтуют, смиряясь с тем, что в их лице поражён будет весь класс, сознание которого догадка озаряет только для того, чтобы пролить свет на бесчинства, позволившие ему существовать и выживать.

У тех, кто стал клавесином самых тошнотворных привилегий, из-под клавиш льется такая фальшь, что уже одни эти преимущества превращают их в сбоящие несуразные машины, из семейного лицемерия штампующие убийства по случаю.

На заре, прежде, чем отправиться на гильотину, они отмахнутся от стаканчика рома, но набожно прослушают мессу – ис лёгким сердцем взойдут на эшафот. В полном соответствии с заветами Христа, не жалея сил, они после первой пощёчины непрозорливого раскаяния решили не подставлять другую щёку (что показалось бы им недостаточным), а дали отрубить всю голову.

За такое капитальное обрезание, полагают они, им уготован Рай. Придётся довольствоваться каторгой – прямая дорога к воскресению. Но многие предпочитают искупление полное и немедленное, как тот молодой пижон, убийца ювелира с улицы Моцарта, решивший не оспаривать приговор в кассационном суде114.

С точки зрения классовой психологии буржуа, Франция, тем самым, предстаёт сестрой-близняшкой России Достоевского. Преступление и наказание, преступление ради наказания.

Конечно, газетчики не преминут заметить, что родители-то, меж тем, подали этим кровососам достойный пример. И действительно, папаша добился всего сам, работая в поте лица. Если не изменяет память, он служил бравым кондитером и отошёл от дел, сколотив приличный капитальчик. Из-за поганца-сына патриарх быстро угас, не снеся зрелища тающих финансов после сорока лет поднимавшегося теста. Мать же, не будет преувеличением сказать, слыла воплощением рачительности.

В кого ж тогда пошёл такой мот, такой стервец?

Поговаривали, что деньги у нашего прожигателя жизни не задерживались, тогда как в семье они буквально прилипали к рукам.

И ради чего жил этот альфонс? Автомобиль, шёлковые сорочки, его цыпочка, коктейли и проч., и проч. Мы видели, до чего он дошёл, когда на всё это перестало хватать денег. Его жизнь была обусловлена системой социальной несправедливости, выстроенной на потребу таким, как он. Другой, помозговитее, доил бы её и дальше, ведь недаром мудрость гласит: деньги расходуй, как радетельный отец. Но какое там! У этого одно место скипидаром намазано, и каких он только глупостей не вытворял, чтобы перестало жечь.

Из хорошей семьи, он не верил ни в семью, ни в объединявших её пенатов. Время семейного очага, как и огненный век, осталось в прошлом – но эпоха банкнот и ассигнаций никуда не делась.

Центром священного круга, ядром ячейки общества стал фамильный сейф. Убери его – опустоши кассу – и у среды не станет середины, одна посредственность, ещё один бедняга, двинувшийся по оси. Потерпи он лет пять, и, с минимумом литературного дарования, смог бы, подобно прочим, состряпать из своей тревоги складный романчик. Но его больше занимала механика. И потом, на дворе-то кризис. Значит, всё пропало. Остаётся только съездить гаечным ключом по черепу ювелира – и ликвидность, хотя бы временно, восстановлена, на сколько уж там её хватит. Ну, а поймают – отвечу. Маэстро, танго исполнения желаний! Метрдотель, шампанского!

XXIV. Судья и тяжущиеся стороны

Похоже, сойдя с лицейской скамьи, таким размышлениям всё охотнее предаются ангелочки из обеспеченных семейств. Но к чему останавливаться на частностях? Человека человеку волком делают общественные отношения в целом. Отсюда – кровавые комплексы поступков и идей.

Правосудие остаётся беспощадным и беспомощным, поскольку для него человек – к которому оно неустанно отсылает и которого порывается контролировать – лишён всякого активного смысла, превратившись в пассивный предлог, петлицу (сестру наименее приветливого арифметического знака, минуса), куда вставляется вырванный из обскурантистских клумб цветок оппортунизма. Впрочем, у садоводов лицемерия есть и другое название для самой удачной своей композиции – беспристрастность. Так король говорит о лилиях (одетых лучше Соломона, хотя не ткут и не прядут115) в эпоху, когда все ткут и прядут на него одного. Сегодня либерализм довольствуется воткнутой в лацкан искусственной петунией, чья резина быстро плавится в пылу пристрастных интересов и огне парламентских дебатов.

Уже и грязи-то как таковой нет – из твёрдых веществ остался лишь коричневатый налёт, пелена вонючей смолы на поверхности лужи, в которую, точно в песок, люди прячут голову: или хотели бы спрятать, будь у них голова.

При этом человек – в отличие от «зверя», с определения повышенный до существительного – несмотря на такую честь, никакой сущности в себе не несёт: ни рыба, ни мясо, даже не соус, по мнению гурманов, рыбу определяющий (и способный засосать всё тело, стоит в него спрятать голову).

От рыбы не осталось ни косточки, ничто не придаст форму этой абстракции, не вдохнёт жизнь в бесплотную тень, оторванную от тела. Общее восстаёт против частностей, частное ополчается на общности, а образовавшийся туман, Человечность, предаёт их обоих, оборачиваясь против Человека (с большой буквы, как породу или тип), а тем самым, изменяя и другому человеку, обыденному: неважно кому, мне, тебе, ей или ему.

Всё та же специфическая ограниченность, которую изобличал Энгельс.

Гуманизм во всех своих культурных формах и филантропических производных считал себя способным примирить самое размытое безразличие с аналитической страстью к деталям.

Человеческое существо не потрудилось примерить на себя наблюдение Аристотеля, относившееся к дому:

«Мы не можем принять, что есть некий Дом помимо отдельных домов»116.

Точно так же Ленин призывал «начать с самого простого, обычного, массовидного etc., с предложения любого: листья дерева зелены; Иван есть человек; Жучка есть собака и т. п. Уже здесь (как гениально заметил Гегель) есть диалектика: отдельное есть общее»117.

Вот почему ни частное, ни общее не вправе ставить себя над схваткой. Но куда податься мысли, если она выйдет из этой схватки, рассудить, разнять которую – как раз её задача?

Только вот уставы, эдакие