Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

лицемеры, гласят: нельзя быть одновременно судьёй и стороной в тяжбе. Им вторят мудрецы, чья премудрость породила такую дилемму: «Будь своим на каждой стороне, но каждой из них сторонись». Чего ещё ждать от цветистости анализа, его подстрекательств исподтишка… Судья (общее), с одной стороны, и тяжущийся (частность) – с другой, – делают вид, что друг друга не замечают. Несовместные вещи, непримиримые интересы, и последнее слово останется за самым несгибаемым – великим истуканом, Интересом Государства.

Неудивительно, тем самым, что в буржуазном государстве к юстиции, к ремёслам в области права как бы само собой стекается всё, что только может быть безмозгло, неприлично буржуазного, реакционного, ограниченного, неотёсанного и бессердечного: патриотическая молодёжь, королевские молодчики118.

Привилегированные классы автоматически делегируют своё право наказывать тем, кто сумеет лучше защитить их прерогативы. Одно утешение: ничуть не менее отвратительно выглядит жуткое дилетантство людей, в любом жизненном суждении напускающих на себя то же бесстрастие, которое аффектируют судьи и прокуроры: как будто в холодности больше истины, чем в пылкости.

Если весы Фемиды клонятся не в нужную сторону, она, не колеблясь, бросит на другую чашу меч, распятие или ещё какой предмет, которые оказываются так кстати, когда правым надо победить любой ценой.

Удивляться этим традиционным надувательствам, уже ставшим частью традиции, – чистое ребячество: мы видели, как врачеватели душевных страданий сумели обратить науку, которой поначалу сторонились и опасались, в бездонную кладезь, питающую дело империализмов, прогнивших идеалов, обскурантизма, религий и их отавы.

XXV. В одну реку дважды не войдёшь

Поскольку они кичатся грязной коростой прошлого, как допустить, чтобы эту гадостную окалину смело дыханием эволюции? Они мнят себя покорителями четырёх веяний духа, а в то движение, что унесёт их прочь вместе с последними отжимками, отказываются верить, поначалу из самонадеянности. Проиграв, они всё равно будут его отрицать – теперь уже со злости, в ярости от того, что вовремя не сумели с ним договориться.

Консерваторы не откажутся от консервации ни под каким предлогом. Они ни в чём не видят трагедии или поводов для отчаяния, им чуждо присущее Гераклиту подвижное восприятие мира: «В одну реку дважды не войдёшь».

Да и к чему в неё входить этим адептам зловония и телесного духа?

Раз вода течёт, они будут отрицать реальность воды. Если текущая вода изроет землю, они отринут и её. Так от отрицания к отрицанию идут идеалисты – те философы, что, по словам Дидро, «признавая известным только своё существование и существование ощущений, сменяющихся внутри них, не допускают ничего другого. Экстравагантная система, которую, на мой взгляд, могли бы создать только слепые! И эту систему, к стыду человеческого ума, к стыду философии, всего труднее опровергнуть, хотя она всех абсурднее»119.

Сколько бы эти существа, задёрнувшие собственные чувства занавесом отречения, захлопнувшие окна, через которые являлся им внешний мир, ни тешили себя уверенностью, что мрачный покой их гордыни не потревожит и малейший отголосок или отражение, каждая пора их кожи всё равно откроется навстречу нежданному контакту. Покрой они себя самой непроницаемой обмазкой – вселенную, от которой они отрекаются, всё равно воскресит память. Но им удобнее, сокрушаясь, играть в ромашку: уродовать себя, отрывая, точно лепестки, один за другим все сяжки восприятия. Под именем внутренней жизни их самодостаточность примется обожествлять изголодавшееся чувствование собственного тела. Предсмертный хрип всего, что они внутри себя обрекли на смерть от истощения, им кажется первым криком новорождённого.

Одна больная, годами не встававшая с постели, так как, по её словам, всё вокруг было белым – зима, покрывала, стены, постельное бельё, её руки, ночи, – в итоге заявила, что чувствует в себе движения души.

Соответственно, создания, лишённые (по собственной воле или нет) самых естественных ощущений, пускаются на поиски сверхъестественного, авторитетно комментируя – в утешение и на замену – глубинное эхо бесконечно малых частиц, которыми внешний мир неустанно бомбардирует их онемение.

Действительно, не случается ли нам порой вздрагивать прежде, чем до нас дойдёт шум, от которого мы и вздрогнули? Но в упоении собственными содроганиями идеалисты не придают шуму ни малейшего значения, либо ставят его в прямую зависимость от этой дрожи. Каждый из них выискивает подтверждение самого себя в том, что сумело просочиться сквозь слизистые оболочки, рецепторы, сетчатки и барабанные перепонки, настолько изнурённые или поднаторевшие в лицемерии, что делают вид, будто не заметили донесённого восприятием.

Сколь удивительными ни казались бы лунатику по пробуждении или со слов очевидца его прогулки над взметающимися вверх крышам, ступал он всё же по твёрдой материи. Более того: уверять, будто на своём пути он следовал за какой-нибудь неуловимой радугой, сомнамбула станет, заметив переливчатое отражение зари на черепице, по которой наш полуночник порхал ещё совсем недавно, сам того не зная.

Когда не слышен зов света, человек станет боготворить ночь, назовёт священным флюидом промозглый туман, в котором ни зги не видно. Собственно, стать клавесином, открытым всем ударам по клавишам, идеалист отказывается лишь из-за того, что в атавистическом ужасе шанс прозреть принимает за угрозу. Он занят только своими чувствами, но, по причинам метафизическим отказав им в пропитании натуральном, выстраивает себе немыслимые идеи и нереальную жизнь. Встречаясь, сталкиваясь, противоположности вряд ли смогут породить ту естественную, жгучую и мимолётную искру – личность человека.

XXVI. Ощущения и справедливая критика одних другими

В тот единственный момент моей жизни, когда я готов был поддаться соблазну олимпийского спокойствия, пальцы мои вдруг резко сорвали и скомкали этикетку с только принесённой бутылки минеральной воды: стало ясно, что до эпохи всеобщей гармонии мне далеко.

Одно ощущение, получается, выступило с критикой другого.

Признаем, идеалист на моём месте, чтобы не развенчать иллюзию собственного олимпизма, закрыл бы глаза, засунул руки в карманы и попросил бы блаженную химеру длиться как можно дольше.

Именно такой тактике аристократы дней минувших обязаны всеми радостями жизни, о которых, по словам г-на де Талейрана, родившиеся после 1789 года не имели ни малейшего представления.

Радости жизни в Версале, превратности существования в остальной Франции.

Такова цена идеализма, философии роскоши. Собственно, уже само отречение – роскошь, ведь от чего отказываться обездоленным? Отрицание объективного и презрение к предмету могут быть на пользу, на руку лишь субъективности и ощущениям. Что же до тех, кто бежит от мирских забот, в их самом строгом воздержании легко уличить ненасытность, которая без колебания принимает зрелость плодов как причитающуюся ей дань. Безразличие к жизни не станет утруждать себя, воображая зерно, дерево, фрукт. А людей,