Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Во Франции 1932 года такой баланс никак не выглядит совершенным.

Стремление к знаниям, которое средиземноморский оппортунизм ещё со времён античности пытался задавить пышными усладами язычества, Церковь вознамерилась придушить окончательно. Но если от удушливого аромата христианской добродетели оно и сумело оправиться, сегодня ему приходится противостоять натиску догмы сразу с нескольких сторон.

Необходимо слой за слоем соскрести всю грязь; отринуть традицию, это прибежище невежд; не дать эректильной ткани, телу чувствующему размякнуть до консистенции салата или волокнистой спаржи; не позволить сплотиться и укрепиться размытому в атмосфере мелкобуржуазного мира ханжеству. Лицемерное возмущение встаёт единым фронтом: «Как сказал один тупица, вы лишь пытаетесь без нужды усложнить простые и естественные отношения мужчины и женщины» (см. Бретон, «Нищета поэзии»136).

Занятный материализм у этого тупицы – притом материалиста по профессии! Действительно, что может быть более идеалистического, нежели вера в чью-либо способность усложнить простые отношения?

Помимо всего прочего, такой априоризм выдаёт настолько чуждый революции дух, что начинаешь опасаться зарождения через век или два нового пуританства, запоздалой реплики на запреты и лицемерие Америки времён сухого закона. Настоящие материалисты, от Дидро, объяснявшего некоторые отклонения в поведении бедностью или боязнью перед сифилисом137, до Энгельса с его исследованиями происхождения семьи, отмечали в сексуальной сфере ту же всеобщую связь, что является законом и повсюду.

Вместе с тем, поистине неистребимым кажется суеверный страх перед неотъемлемо присущей человеку личной ответственностью, а с ним – понятие вины, греха. Поскольку в конце первой трети XX века мозги так и не отскоблены от христианства и его струпьев, кажется, сейчас Энциклопедию стоит начать заново.

С другой стороны, вопреки заверениям некоторых мнимых психоаналитиков, раздражённая реакция больного на лечение – не просто защитный рефлекс, стоящий на страже подавления. При первой же возможности подвергнуть анализу своего аналитика, пациент тотчас обнаруживает, что психиатрия, представляемая как лекарство для души, давно стала врачеванием любви.

Вся эта нескончаемая череда идеалистических надувательств ничуть не умаляет нашего восхищения открытиями Фрейда. Но в словообильном расшаркивании его последователей проступает куда более реалистичная грубость классического костоправа, чьё шутовство с возрастом не преминет окрепнуть до вольнодумства.

Доктор Алланди, ссылающийся в своей книге «Капитализм и сексуальность»138 на Маркса и Энгельса – что, впрочем, с лихвой искупается цитатами Жанны Гальзи, Маризы Шуази, Джины Ломброзо и княжны Нушаферин139, – осмеливается принять позу борца с предрассудками и без обиняков, самоуверенным тоном вальяжного бородача заявляет с нескрываемым удовлетворением, что «женщины сжились с ролью экономического паразита и неразрывно слились с капиталом». Женщина, заключает он, «уже не просто – как в поэтической символике – чаша, принимающая и сохраняющая семя. Она ещё и копилка, сберегающая деньги».

В ответ на такую галантность хотелось бы спросить у нашего эскулапа, не связана ли с капиталом и медицина. А также полюбопытствовать: как видит г-н Алланди занятия психоанализом после построения социализма? Если не изменяет память, успех лечения он, помимо прочих жертв, увязывал с принуждением пациента к отказу от денег. Живо представляю себе, как движимый исключительно научной этикой целитель объявляет клиенту: «Ваша рента – две тысячи франков в месяц. Хотите вылечиться – отдайте мне половину».

Кажется, юмор вновь обретает свои права – но он их, впрочем, никогда и не лишался. Папаша Убю усаживает психоанализ в свои казнавоз140.

Молотилы всех мастей пытаются набить себе мошну, а заодно и нас надуть. Когда Берль пишет: «Среди всех литературных жанров один со всей очевидностью болен: поэзия»141, этого царя Мидаса выдают уши, и не какие-то, а ослиные – причём уши осла, которому есть о кого потереться, ибо asinus asinum fricat[17].

Такой осёл (подобно всем ослам, если уж на то пошло) только и ждёт, как бы призвать своим ишачьим рёвом вернуться потихоньку к гуманизму, к культу видимости, к реализму. Хотят они того же, чего веками просили им подобные: чтобы клавесину не о чем было вспоминать, чтобы он со временем оглох, превратившись под конец в одну из тех немых клавиатур, на которых виртуозы в поездках освежают в памяти гаммы.

Пальцы могут сколько угодно упражняться, но никакой пищи ушам от подобных экзерсисов ждать не стоит.

Как же быть тем, кто хочет слышать?

И слышать прямо сейчас, ещё в этом мире?

Даже если в лицее их миновал злобный фарс катехизиса, в дело шёл любой повод (хотя бы начало «Метаморфоз» Овидия: Os homini sublime dedit142) для того, чтобы они возвели очи горе, презрели происходящее у них под носом, позабыли в созерцании небосвода о себе самих и о своём мире.

Сегодня в подобные ловушки для простаков (казавшиеся силками для поэтов) уже никто не попадается.

Так, Пьер Юник отмечал в «Театре белых ночей»143: «Небо оказалось лишь слепым зеркалом, – добавляя вместе с тем: – От взмаха крыльев любви, набравшей силу, во мраке зеркала остался след воздуха свободы».

«Лицо! лицо пронзает стены»144, – восклицал Поль Элюар.

Но принимая любовь как такой млечный путь, как распахнутое окно, мы знаем, сколько копоти и едкой кислоты обрушивает на неё Реальность капиталистически-религиозного мира, в котором остаются печально актуальными все мерзости, описанные Энгельсом в «О происхождении семьи».

Буржуазный идеализм, набив руку на шантаже, теперь коверкает связи между чувствующими клавесинами.

Разум, душа, верность: тем, кто оперирует такими (и ещё многими другими) громкими словами для упрочения былых редутов и возведения новых, Дидро дал в виде вопроса лучший из возможных ответов:

«А откуда вы знаете, что способность ощущения по существу несовместима с материей, раз вы не знаете сущности вещей вообще, ни сущности материи, ни сущности ощущения? Разве вы лучше понимаете природу движения, его существование в каком-либо теле, его передачу от одного тела к другому?»145

Но они именно что ничего не понимают и понимать не хотят, оттого-то столь масштабный крах (кризис – даже Кризис, с большой буквы, – общий для парламентских Монархий и консервативных Республик) парализует «сношения между людьми», в которых, как отмечал Дидро, «нет ничего, кроме звуков и действий»146.

Шум и действия…

Лень, трусость и оппортунизм поверили было – заставили нас поверить – в обратное. Жизнь внутренняя представлялась истончённой, исчезающей материей; живым советовали молчание и бездвижность. Атрибуты мысли рисовались в чертах смерти.

Отнюдь не выглядит случайностью, нежданной встречей в саду символов то, как клавесин Дидро воскресает в первом фильме Бунюэля и Дали или на нескольких полотнах последнего, принимая обличье ощерившегося всеми зубами и