Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Вот почему, думается, тут как раз нужно говорить о неимении лучшего. В остальном же, по закону возвращения бумеранга (без которого человечество слишком быстро прошло бы свой земной путь) интеллекту, достигшему определённой точки развития, остаётся лишь судить себя самого. Беспощадные дебаты – и он уже выносит себе приговор: вот трагедия, способная наполнить глубочайшим отчаянием жизнь и самых отважных, искренних существ.

Будь мы спонтанно непринуждёнными, у нас не было бы никаких причин любить и превозносить спонтанность. Бесконтрольному зверю завидует лишь существо, жаждущее смерти. Оправдывать остатки собственных аппетитов жаждой жизни – отрада измождённых анемиков. Сказать по правде, важно тут даже не оправдание, но удостоверенное, пережитое торжество этой жажды жизни. Приятно, что такой человек, как аббат Бремон, пеняет современной литературе на интеллектуальность, а Тцара на страницах той же газеты вспоминает свою мечту – увидеть непринуждённость дадаистов в мельчайших поступках каждого дня1. Интеллект сожрал половину своих детей, а те, кому пока удалось от него ускользнуть, рвутся на свежий воздух.

Свежий воздух? Перед глазами – конверт, в котором дошло до меня письмо Андре Бретона. В углу, над моим адресом, точно на печатном бланке, стоит: «Сюрреалистическая революция». Признаться, мне всё равно, будет ли революция сюрреалистической или нет – главное, чтобы она свершилась. Сейчас не время препираться о словах, выяснять, кто нашёл или проглядел очередной «изм». Я повторяю: «Революция». Любое обновление нашей интеллектуальной или чувственной жизни возможно лишь после Революции, у которой – свои принцессы де Ламбаль2, свои Робеспьеры, Мараты и Шарлотты Корде. Меня не заботит, стану ли я палачом, казнённым или тем и другим по очереди: я хочу лишь безоговорочно верить в то, что Бретон называет «глотком свежего воздуха» («Потерянные шаги»3) – какой-нибудь неожиданный поворот, как правило, катастрофичный, из тех, что заставляют человека стать самим собой, обрывая себя на полуслове, едва начатом жесте. Вспоминается, к примеру, чума, которую Жозеф Дельтей милостиво спускает с цепи в «Пяти чувствах»4, превращая парижан в людей первобытных (я имею в виду не антропоидов, а людей, не способных сдерживать свои порывы, будь они благими или низменными). Отмечу походя своеобразный характер этой логики, не имеющей ничего общего со скудостью: логики внутренней, скрытой, но куда более точной, чем та, которой пробавляются психологи в пенсне.

Итак, Чума или сюрреалистическая Революция? Нужно вернуть себе эти пять чувств – не только чувств осязательных, но и тех, других, что отзываются у нас в самых потаённых глубинах.

Если говорить о сюрреализме, то рвение, с которым я повторяю это слово «Революция», видится мне явным признаком того, что она необходима. По правде говоря, гнев одних и воодушевление других обращены не столько к сюрреализму, сколько к вопросам, каковые он может поднимать. Скажу ещё раз (и, убеждён, помимо аббата Бремона и Тцара найдутся тысячи тех, кто будет вынужден с этим согласиться): нынешний общественный климат определяется прежде всего желанием восстать против иссушающего восторга самого рядового бакалавра, твердящего себе, что он-де тростинка – но тростинка мыслящая5. Тростинка примитивная, сводящая мысль к занятиям искусством на досуге, чему-то изысканному, подобно акварели, тогда как наше величие (если оно ещё возможно) придёт, лишь когда мысль, воображение, став спонтанными, властными, словно само чувство, расцветут в собственном блеске и величии, не нуждаясь более в словах. Думаю я и о чувствах, об инстинктах куда более волнующих, нежели чувства и инстинкты тела, поскольку движения духа, над которыми дух не властен, воспринимаются столь же реально, как и плотские желания. С такими рефлексами меньше скучаешь. Грёзы видятся мне валиками звукозаписи, где никакие насечки не стреножат пляску арабесок. Причудливые края, кошмары, порой даже абсолют зияющей пустоты. Однажды ночью мне приснилось, будто сон кончился. Этот неожиданный парадокс окончательно убедил меня в том, что я соткан из противоречий, и даже от самой бесхитростно изложенной мысли можно ожидать чего угодно, поскольку сознание и бессознательное смешаны. Мы не в силах отделить одно от другого, но нельзя не отметить: царствия тёмных сил мы жаждем исключительно по вине тех узких дисциплин, в которых абсолютизм так наз. реализма ведёт лишь к самым прямолобым реакциям.

Что же до меня, то реалистично-рационалистической иллюзии я предпочитаю сюрреалистическую. Но если мы признаём, как страшит нас та, первая, значит, мы так и не стряхнули её иго.

P.S. Эта статья была написана ещё в ноябре. Сегодня слова «Сюрреалистическая революция» стоят уже не на конверте, а на обложке журнала. Как известно, его редакция запустила опрос на тему самоубийства и с особым вниманием относится к записям и изучению грёз. Поскольку она решительно отметает всякую наносную живописность, я ей доверяю. И сюрреализм, что бы о нём ни говорили и ещё ни скажут, – не очередное литературное движение. Его не свести к тем людям, что задумали его и дали ему голос. Действительно, повеяло свежестью.

Я не умею вырезать

Геологи – люди простодушные, их не терзают сомнения: вверенный их заботам земной шар они превратили в шарик из покорных, произвольно комбинируемых мозаик. Они рассекают землю надвое, предъявляя нам после этой операции нелепый в своей идеальности слоёный пирог сменяющих друг друга эпох: и дело в шляпе. Собственно, приём кажется настолько элементарным, что наши психологи веками пытались его повторить. Но всё впустую. Психику на страты не расслоить. Срез жизни – кровоточащий грустью ошмёток тумана: да, и не будем забывать о болезненных сюрпризах, которые готовят нам грёзы.

Наши грёзы… Дымок на горизонте, к которому мы, сломя голову, несёмся в погоне за уверенностью, вдруг улетучивается, и всё надо начинать заново. Мы ищем новый костёр. На ум приходит реквизит балета Кирико1: глиняный кувшин у дома (где, как заметил Бретон, должно быть, прячется сфинкс2); после (долгожданного!) исчезновения докучливых танцоров этот сосуд остаётся посреди пустой сцены. Что ж, растолкуем эти символы. Назойливые танцовщики – те же повседневные развлечения, быстро теряющие свою диковинную привлекательность: пусть и не сильно изысканную, но рождавшую в нас надежду на некое иллюзорное времяпрепровождение. Однако время не провожается и не проходит. Танцоры ушли (давно пора). Горшок на сцене один. Из него струится дымок. Там что, сидит карлик, безмятежно покуривающий трубку? Назови мы горбуна сексуальным инстинктом или инстинктом самосохранения, дымок – наши грёзы – так же будет струиться из кувшина, нашей дремоты. И грёзы, этот дымок, вовсе не являются производным горшка, карлика и трубки или суммой дрёмы, тела, инстинкта.

Нам не дано расслаиваться на ломти, распадаться