Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

такого соответствия (решительно или пассивно) значит в действительности расписываться в агностицизме, на практике заключать поэта в башню из слоновой кости. Но он как раз собственными руками разрывает ту пелену тумана, в котором пытались утопить его мир, чтобы единственным прочным островком он счёл лишь свою платформу. Изоляция для него уже неприемлема. Этот отказ диктуется потребностью, спорить с которой более невозможно – необходимостью поэзии, и игнорирование, неспособность понять её видятся одними из самых негативных, но и неотъемлемых черт буржуазной культуры.

Буржуазии действительно требовались лишь восхваления и славословия – гаммы, арпеджио и триоли, в которых она могла опознать отголоски своих глубинных хрипов (от самого низменного наслаждения, придавленного бемолем, до взмывающей в диезе тревоги).

Из всех идеологических позиций буржуазия смогла занять – и всегда искала – лишь ту, что определялась самой вульгарной и сиюминутной потребностью.

Так что Роден совершенно справедливо усадил перед Пантеоном национальной славы бронзового человека в позе мыслителя: от усилия, надо думать, у него скорее вывалятся кишки, нежели брызнут мозги.

Подобное зрелище, кстати, напомнит нам о том, что Пантеон изначально замышлялся как церковь, которая с тех пор так и не была должным образом разосвящена, обеззаражена – ив любом случае сохранила форму креста.

Эта чугунная скотина в обличье туповатого нудиста с мускулатурой прапорщика – достойный преемник Бога, Бездвижного, для которого, с учётом его атрибутов, созидание может представляться лишь как упражнение в испражнении.

Что же до буржуазии, выбравшей себе в партнёры мыслителя по его образу и подобию, любую духовность она считает плодом чрева божьего – и только чрева.

Она хочет уверить нас в том, что интеллектуалы выползают у неё из-под юбок и так до конца жизни за эти поддёвки и держатся.

Но когда один из них оказывается ей чужим или такому родству не рад, а другой отбивается от стада, она начнёт подавать приветственные знаки, отпускать воздушные поцелуи: распахнёт своё лоно – ждёт не дождётся, как бы стать мамашей-кенгуру для всех блудных сыновей.

А если кто-то не захочет жить в кармане, куда она набивает всех, кто из боязни перед непогодой принимает разверстое им тошнотворное тепло?

Тогда она принимается разыгрывать самую рассерженную из всех самок – Деву Марию, – превращается в Богоматерь-коленом-в-пах. Лучше ей не перечить. Она хочет одновременно породить всех и вся – и изничтожить всё, что снесла. Она так упоена собой, что готова, точно свежеснесённые яйца, пожирать свои самые запашистые и заскорузлые кучи: питается только своим навозом, даже – и особенно когда – строит из себя инженю-идеалистку. Низменными части тела своих пасынков она величает только чтобы сподручнее было ими наслаждаться.

Повинуясь её примеру, каждый из этих отпрысков обрекает себя на самый вульгарный материализм.

Так велит традиция Церкви всех Церквей, для которой дух становится материей, Слово – плотью.

Человек религиозный (или – без разницы – тот, чей мечущийся либерализм не способен увильнуть от подножек наследственного идолопоклонства), неженка, из самой туманной туманности рухнувший в сточную канаву: этот идеалист в открытую говорит о презрении к материалисту, у которого, раз бытие определяет сознание, материя переходит в дух, а значит, по качественному суждению самого идеалиста, налицо прогресс – вместо правоверного и безнадёжного падения духа в гущу материи.

Единственная психология, в которой может нуждаться буржуазия, – та, что рассматривает мысль лишь в остановке. Главное для неё – не дать сознанию пуститься бегом: это как команда на марш, а мало ли куда она заведёт. Она говорит о точности – опыта, инструментов, – но вместо часов суёт под нос картонный циферблат с нарисованными стрелками. Так легче верить, что время не сменится, её час не минует, а других – не придёт.

Один автор пророчил нам конец Вечного155.

Мы же ограничимся приближением конца Бездвижного.

И прямо сейчас – поскольку снова и снова клыки старых предрассудков терзают дело революции; поскольку нависшая угроза обскурантизма никогда не рассеивается; поскольку толком так и не обличён метод, чей главный изъян не даёт осенённой грёзами заре сменить ночь на день, а специалисты не перестают гнусавыми голосами взывать к реальности; поскольку устоявшаяся эстетика и установленная мораль неустанно возрождаются из пепла – так важно напомнить (не в качестве заключения, а сигналом нового начала) определение, данное Бретоном в «Манифесте сюрреализма».

Сюрреализм. Чистый психический автоматизм, имеющий целью выразить, или устно, или письменно, или другим способом, реальное функционирование мысли. Диктовка мысли вне всякого контроля со стороны разума, вне каких бы то ни было эстетических или нравственных соображений156.

Статьи

1925–1935

Революция, сюрреализм, спонтанность

Возможно, утверждение – на словах или в письме – диктуется не уверенностью, но потребностью в ней, питаемой неким глубинным сомнением. Самая незыблемая (но и самая потайная) часть нашего «я» самодостаточна и в выражении не нуждается. Прокламаций, напротив, требует непрочное, неугомонное; мысль в движении стремится к чёткой форме, поскольку отмеченная веха порождает иллюзию конечности, поиск которой обычно не даёт нам покоя. Если набрать в чашу морской воды, она кристаллизуется в соль. Но разве можно принять этот порошок за океан? Да, он вышел из массы, безраздельно отданной буйству тёмных сил, но не будем забывать, что конечный результат обусловило именно то вмешательство, что принудило исходный элемент к покою. Обратившись к метафоре настолько избитой, что с неё наконец-то сошла опасная патина живописности, океан можно сравнить с человеком: убеждён, он не должен мириться со стенами, что, отчасти становясь ему тюрьмой, какую-то его часть необратимо преображают. Иными словами, естественное состояние самоцельно, и подспорья в качестве литературы или философии не требует. Его единственным выражением может служить только сокровенная и бессловесная симфония чувств: всё остальное ему невыносимо. Так, страница, написанная пером, сорвавшимся с цепи, без видимого контроля таких одомашненных качеств, как разум или сознание (мы обычно предпочитаем их диких сородичей), станет лишь косноязычным и лукавым тявканьем, а не тем нежданным воплем, что способен разорвать ткань пространства. Слова заученные – агенты интеллектуальной полиции, охранки, и стряхнуть их влияние мы не в силах. Но что это за влияние: зловредное или благое? Логика, рефлексия существуют лишь за неимением лучшего. Кому не случалось разочароваться в глубине души, тот не способен дорожить порядком, разумом. Поскольку то богатство, что веским, реальным счастьем бурлило у нас в крови и позволяло нашему телу воспринимать, а не говорить – поскольку то богатство было с течением веков разбазарено, человек в отместку выдумал любовь к словам и идеям.