Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

пустая забава. Подобно прочим развлечениям (путешествия, дансинги, сексуальные опыты), это, за неимением лучшего, лишь помогает убить время. Но если начинать с желания убить время, скука становится тем сильнее, чем больше я жажду над ней возобладать: приходится всё время повышать ставки. Те же, кто отметает грозное подспорье насущных проблем, быстро оказываются перед последним выбором: самоубийством.

Таким образом, выбор путей легкомысленных и попытки избежать всяких треволнений не избавляют от размышлений о смерти. Такая необходимость, обрекая на страдания и самых заурядных, неизменно окрашивает человеческие увеселения трагической красотой.

* * *

Но, скажете вы, иные отправляются спать, так ничего и не добившись, не опьянев, не станцевав – не испытав высшего наслаждения прежде, чем забыться сном. Допустим, некоторые из них пребывают в мире с собой. День выдался удачным, думают они: никакой поступок, ни одно желание не сотрясло глубинные моральные соображения или общественные условности. Наш примирённый с собой субъект залезает под простыню, предвкушая близкий сон, желает себе доброй ночи, с удовлетворением крякает, прислушивается к оному кряканью – и засыпает.

Как бы не так! Вот уже им овладевает первая грёза и тянет в ночной мрак, лишая всякой надежды на забвение, на сон, на смерть. Тот решает, что, убив время и пожрав пространство, наверняка желал и сам погибнуть вместе с временем и быть поглощённым с пространством. Во всех его поступках изначально заложено стремление исчезнуть без следа. Он жаждал познать суть вещей, чтобы позабыть готовую раскрыться его собственную. Каждое свершение, казалось ему, прежде всего должно быть победой над собой, а не другими. Он измерил время и пространство, чтобы отделаться от докучливых понятий Бога, абсолюта, жизни и смерти. Но за пределами времени и пространства остаётся он сам: становится ясно, что его жизнь и смерть не имеют ничего общего с жизнью и смертью тех килограммов мяса, которыми он предстаёт в глазах других. Сон его тела – не его сон. Самого себя не измерить. К чему тогда километровые столбы, часы? Приходится делать вид, будто знаешь, куда ведёт дорога и сколько минут в часу. Идёшь, считаешь – не обращая внимания на путь, на число.

Экономность, трусость, бессилие. Чего тогда стоят все утешения – подношения любопытству, душевной тревоге: утешения, которые он помпезно величал «относительными истинами».

* * *

Быть может, жизнь – это совокупность хорошо изученных явлений? Любит ли наш субъект жизнь? Если да, то, исполнив своё существование максимумом угодливости, он должен – руководствуясь хотя бы минимальной логикой – во имя этой любви к жизни покончить с собой: ведь если столько схимников, лелея и вожделея смерть, доживают до седин, то жуиры из просвещённых городов, лелея и вожделея жизнь, убивают себя в молодости. Не так ли, Петроний2? И действительно, любовь, стремящаяся быть оправданной – или вынужденная оправдываться, – станет критиковать как раз то, из чего выросла.

Именно такой критикой вдохновляется деятельность, суть которой сводится к сумме того, что мы назовём «самоубийствами на время».

Но стоит ли надеяться, что после цепочки таких временных суицидов жест окончательный позволит мне навсегда оборвать жизнь, которую я люблю, поскольку она хрупка, и, напротив, начинаю ненавидеть, стоит ей предстать земной проекцией вечного шествия? Интеллект толкает на самоубийство. Выше я упомянул о душевном волнении. Именно это неясное волнение – ни страх и ни радость – заставляет меня продолжать начатое.

В остальном, не является ли одержимость самоубийством лучшим средством от него?

Ответ на опросник по грёзам

Замки из папье-маше, открытые для посетителей-приказчиков на выходной, в субботу; фотоателье в предместьях; все принадлежности и аксессуары для путешествий и грёз, какими их с упоением рисует почти повсеместная претенциозная лень – вовсе не то, что придаёт аллеям сна их таинственный характер.

Мои грёзы лишены слов, образов; точнее, без них обходились те, что повлияли на меня, порой даже определили ход осознанной жизни. По ночам душу глухо заполоняет неясное состояние. Решающим по пробуждении остаётся воспоминание о внутреннем подъёме, конкретная причина которого в итоге неважна. Отыскивая или воображая затем места, людей, вызвавших кто ликование, а кто тревогу, я теряю само представление об этой радости и беспокойстве. Память о грёзе тогда ничуть не лучше бедекера. Не осталось и следа от того сокровенного изумления, которое, например, я, бодрствуя, испытал на пароме из Трувиля перед волнорезом в Гавре: никак не получалось уяснить, как складывались составлявшие его камни. От грёз я жду всепоглощающего оцепенения (и они с готовностью мне его даруют). Я вовсе не гурман: напиваясь, на форму бутылки не смотрю. Вино я сужу по хмелю.

Отражение предметов

Разделение труда, манна небесная для экономистов и социологов, извечный принцип, оспаривать который никто не решается с того самого дня, когда Господь, покончив с сотворением мира, понял, что целого без двух половинок не бывает, и – алле-оп! – из ребра мужчины извлёк женщину.

С тех пор повелось разделять труды и дни: в итоге, не желая отступать от правила мудрости, мы взяли за правило искать тех, кто помог бы упорядочить наш хаос. Вот почему фотограф выпускает из камеры птичку, как Бог – женщину из мужчины.

Внимание:

Сейчас вылетит птичка. Вот она выпорхнула, несёт в гнездо милых красавиц и листики папоротника, не брезгуя также штопорами, опорами Эйфелевой башни, кусочками рафинада. Их она преподнесёт какому-нибудь фокуснику, которого забавляет наша озадаченность перед воссозданным так миром.

Но, собственно, что это за фокусник?

После антропоцентризма и антропоморфизма наступил черед машиноцентризма и механоморфизма. Художники хотели влюбляться в машины как в человеческое тело. Любить они готовы были только их одних, что породило довольно скучную систему – впрочем, ни более, ни менее занудную, чем любая иная система.

Некоторые фотографы пошли по пути художников: из фокусников стали претворяющими всё в камень источниками; считая себя ловкачами, они, однако, не совладали с тем зеркалом, что отражает самые банальные предметы, тогда как Ман Рэй, например, творит с его помощью настоящие чудеса.

Хотя Ман Рэй, конечно, умеет задавать насущные вопросы – я имею в виду те, что рождаются при созерцании так называемого внешнего мира, когда внезапно осознаёшь: реалии, формы и цвета, возможно, совсем не так бесспорно реальны, как нам хотелось бы верить – так вот, хотя Ман Рэй умеет задавать насущные вопросы (касательно штопора, опоры Эйфелевой башни или кусочка рафинада), он и нас заставляет задуматься, не являются ли штопоры, опоры Эйфелевой башни или кусочки рафинада, открывающие, подпирающие