Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

ответ несут не выбранные им символы (Венеция, Толедо, Камарг), но единственно его дух – предчувствуя верное решение, он отказывается идти дальше, прибегая к симулякрам, отметая великие радости, хитростью выбивая себе мирскую стабильность. Превращать так мысль в искусство на досуге – подобно мандолине у дочери моей консьержки – значит грешить против духа и отрекаться от самого ценного в себе. Баррес не даст обвести себя вокруг пальца. Тем хуже для него: великие свершения требуют большого запаса наивности. Сегодня он превратился в такой относительный аргумент: обладал завидными дарованиями, благодаря им стал крепким мастеровым. Ему не хватало невинности, которая, конечно, величие не заменит, но без которой истинное величие невозможно; невинности, подсказавшей Роберу Десносу в его заметке о Жоане Миро, чьи картины своей свободой и бунтарством буквально лишили нас дара речи, следующую фразу: «Миро – художник благословенный»7. Таким же благословенным поэтом был Рембо – и потому тот, кто в его жизни и стихах не разглядел истинного чуда головокружительной свободы, окрестил Рембо в стиле своего жалкого романтизма проклятым поэтом.

Это диковинное кощунство выявляет у всех, кому не лень его повторять, редкостное непонимание проблем духа, поскольку расхождение с внешним миром для духа – вовсе не проклятие: я так и вообще говорил бы тут о благодати. Соглашаясь с окружающим миром, дух рискует с ним слиться, и его самостоятельной жизни приходит конец. Каждое стихотворение – это революция: оно разрывает цепи, приковывающие человека к скале условностей. А потому просто прислушаемся к голосу истинного поэта (не стану назвать его волшебником) – Поля Элюара, который среди своих строк приводит слова того, кто с полным правом мог говорить о поэзии, абсолюте, Революции: «Абсолютная сила поэзии очистит людей – всех людей. “Поэзия должна твориться всеми, а не одиночками” (Лотреамон). Все башни слоновой кости будут разрушены, все слова станут сакральными, и человеку, наконец-то радикально изменившему реальность, останется лишь закрыть глаза, чтобы распахнулись врата чудесного»8.

Поэт и ночь

Рандеву со скукой; вечера без любви, ещё пытающейся растормошить их мягкотелость; локти на столе, где глаза уже не находят – как обычно в первом же попавшемся бистро – расходящиеся молниями прожилки, неясные формы континентов, белые кляксы островов на фоне алого мрамора: хоть за что ухватиться надежде, грёзе. Взгляд сползает в сторону бесформенным моллюском, устрицей, только и ждущей, как бы провалиться в чью-нибудь пасть, в какую угодно пропасть. Но никто не станет пить его слёзы, эту ничтожную выжимку океана, из которой человеческая гордыня тщится воскресить море с его кадансом рифм, когда пробьёт бесстыдный час и ни одно признание не может вызвать даже дуновения ветерка. Тогда каждый, не заботясь о чужих психозах, вспомнит лишь о своей неврастении с запахом несвежего белья. Хмель развешивает гирляндами свою меланхолическую трусость, рядит её сестрой негритянской тоски.

Поскольку в сочетаниях алкоголя не вспыхнула та калейдоскопическая феерия, обещание которой вроде бы читалось на дне бокала, эгоизм уползает обратно на своё безрадостное ложе. И не успеешь пробормотать вполголоса проклятия эстетству джин-физза и барных стульев, ожидая, пока принесут одежду из гардероба, как дверь, к которой вы уже направлялись, распахнётся сама собой, точно налетевший наконец-то ветер готов снести всю стену целиком: то свита ночи и её чудес возвещает появление поэта – Леона-Поля Фарга.

Его мягкая речь, непривычные слова и нотки юмора преграждают вам дорогу. Никто уже и не думает уходить. Но откуда взялся этот поэт? Какой причудливый экипаж домчал его сквозь время и пространство, чтобы своей живостью он расцветил блеклые здесь и сейчас?

Фокусник, способный превратить тоскливый и мещанский Батиньоль в загадочный Батиплант – вы что, шли через сад ньолей1? Ньоли, гноли – самки гну, кузины единорогов. Почивший в бозе старый омнибус тащился некогда от Сада растений в Батиньоль, но сейчас ожил и плывёт на облачке наших грёз: Вatiplantes, Jardin des gnolles. Отправимся и мы в сад ньолей: как слоги путешествуют между словами, таинственная фауна, прибыв с ещё неисследованного континента, населяет своими нежданными дарами зоосад, где в детстве так раздражало отсутствие открытий, дефицит проказ. Batiplantes, Jardin des gnolles: на империале грузного тарантаса, который с вошедшей в поговорку медлительностью тащила пара першеронов, друзья Жарри горланили «Песенку о головотяпстве»2. Вatiplantes, Jardin des gnolles: на крыше призрачного омнибуса из стороны в сторону болтается пёстрый багаж рефренов, баек, словечек под стать тем, что превратили папашу Убю в причудливое существо, почти легендарный персонаж; так и видишь, какие кунштюки он почитал за честь приберечь, точно приправив едкой горчицей, господам современникам в те вечера, когда выступал Леон-Поль Фар г.

Фаргу, воспевшему «Лягушку в бочке»3, достаточно лишь обмолвиться: мол, там, на верхотуре, сносят его квартал, предместье Сен-Мартен, и из-под мотыг землекопов уже прыскает крысиный легион. Не успеешь оглянуться, как крысы предместья Сен-Мартен, лягушки из игры «в бочку», примитивные грызуны, амфибии барной стойки становятся сказочными зверями. И самая обычная рюмочная, поскольку дверь её, открывшись настежь при появлении поэта, впускает крики ветра, песню зелёных лягушек и галоп эскадрона крыс, распахивается неизъяснимой тайной. Вспоминаются строки прекрасных стихов, что читал Аполлинер на свадьбе Андре Сальмона:

Мы познакомились в скверном глухом погребке4.

И поскольку поэт заговорил этой ночью, едва наступившее утро уже не будет таким пресным.

Предисловие к каталогу выставки Макса Эрнста

Волшебник едва заметных пульсаций, Макс Эрнст выпустил на волю стаю голубок, но наши пальцы тщетно пытаются нащупать их тепло, их опасения и устремления: облечённые плотью кости недостойны быть насестом для птиц Духа. Выше неба, дальше солнца лежит остров цвета тайны, и как же прав художник, ставший пророком и поведавший нам, что «над облаками ступает полночь. Над полночью реет невидимая днём птица. А чуть выше птицы распахнулся эфир, и в воздухе парят стены и крыши».

Макс Эрнст зовёт нас за собой в чудодейственное восхождение, и наши ресницы оборачиваются крыльям, а взгляды летят быстрее ветра.

Ветер: Пикассо, к его чести, из любого унылого камня умел вызволить Арлекинов с их циклопическими сёстрами и весь тот мир, что дремлет в тайне гитар; бессмертие рисованных древесных жилок; буквы газетного заголовка.

Опять же, во славу ветра Кирико воздвиг свои неподвижные города, и, я уверен, именно в честь этого невидимки Макс Эрнст населил свои леса летучими созданиями. Наши руки, безрадостные цветы, хотели бы возродиться на пороге иной жизни: не в силах отделаться от воспоминания о создании столь простом и