Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Все сокрушения старого ворчуна по поводу смерти Волка или ужасной истории на Масличной горе2 не помешали бумажке, украшенной его подписью и созвездием самых интимных пятен, оказаться на торгах между буфетом «Генрих II» и набором старых сворок.

Любая палка, признаем, оказывается о двух концах, даже в виде самой нежной записки, и послание, какое всякая любовница с минимальным присутствием духа скатала бы в шарик и проглотила, становится в итоге символом.

Символом чего?

Да романтической любви же, чёрт подери.

Нам по душе аллегории, не требующие умственного напряжения, и, точно вино в уксус, дух превращается в истукана.

Избитый пример слова, ставшего плотью.

Полю Морану3 на одной из нью-йоркских улиц попался сюрреалистический манекен. Будь жив Кант, человек, не чуждый модным веяниям, бросился бы заказывать ему ноуменальный балет.

Духовное следует отличать от временного, хотя и тем и другим играют точно мячиком. Такое одиозное жонглирование в церквях и философских сектах, наверное, не отменяет невинности бильбоке или качелей. Бурная радость уместна, когда вам щекочут пятки, однако иначе как в ответ на такое внешнее раздражение смех быстро исполняется ядом. Нет, уста шутников не источают купорос – но маска посредственностей-знающих-что-к-чему опаснее перчаток Медичи4. Пускающие пыль в глаза пигмеи, убеждающие современников принять яичницу за божий дар, пользуются неизменным успехом. Наступление ультрасовременных метафор ещё не началось, но битва уже выиграна: доказательством чему само слово «дух», двусмысленности которого уже не один век.

Профессионалы степенности, впрочем, не лучше штукарей-каламбурщиков. Мысль, ведущая к практическим заключениям, способным пойти на пользу вдумчивому мыслителю, достойна подозрения уже хотя бы в силу беспричинно высокого мнения о себе.

Да и потом, сколько серьёзных (вплоть до самой бесспорной скуки) дебатов на поверку оказываются лишь досужим времяпрепровождением.

Фривольность царит не только в театрах или салонах, прокрадываясь в складки и извилины талмудической беспутицы, признанным мастером которой стал «НРФ».

Г-н Бенда распространяется на тему якобинского понятия патриотизма5.

Этого только не хватало.

Схолии, глоссы, разбор текстов, истории идеологий: но наша ненасытность смеётся над ними, как тигр над артишоком, гремучая змея над персиком или арестанты показательных тюрем в Америке над концертом камерной музыки – и как, хотелось бы верить, смеются над лекциями упомянутого и приснопамятного г-на Бенда пациенты университетского санатория в Лезене, среди которых наш старый добрый папаша-пустозвон (чувство юмора ему порой не чуждо) охотно фотографировался на Рождество в костюме монашки6 – так же, как в Париже он со спесью папы римского прогуливается в компании интеллектуалов с куда более достойными лёгкими.

Да ладно, безобидный пилпул[21], скажут иные.

Однако безобидное от смехотворного отделяет длина носа, который, по установившейся умозрительной моде, во всех достойных рассуждениях не должен подточить комар.

Дринь-дринь.

Вот она, проблема искренности.

Морализаторский тяни-толкай.

Судить нужно национальные интересы.

Всему, что пишут о деле Дрейфуса сейчас, когда вся эта история окостенела до состояния беззубого мифа, я предпочту песенки о рыбках.

Внимание к прошлому приравнивается к греху, а время настоящее, являя нам зрелище всё новых беззаконий, не позволяет выйти за рамки предварительных соображений.

Невозможно без содроганий слушать, как префекта полиции и его самку превозносят до небес, тогда как Алмазян едва успел выйти из тюрьмы7. Но любая слабость становится приемлемой и даже похвальной: ведь человеку свойственно быть слабым. Мне встречались люди, любившие грюйер[22], потому что он пахнет орехами.

Милое объяснение.

Истина утомляет, она – признак бесхребетности.

Нам говорят: нужно подчиниться фактам.

Паскаль может сколько угодно попрекать художников, с безрассудным упрямством копирующих то, что у них и так перед глазами8, однако в своём гневе он забывает хор глоток (в том числе его собственной), разверстых исключительно для того, чтобы отозваться эхом самим себе. Человечность, во имя которой измараны столько книжных листов или холстов – наихудший и наиважнейший национальный интерес.

Каждый, подражая Людовику XIV, твердит: «Человечество – это я!»9, и мы ещё говорим о душевном здоровье. Г-н Берль10 мямлит всякие непотребства о «санаторской литературе». Ещё немного, и мы станем жечь ведьм на кострах. Ведь главное – чувствовать себя оптимистом и держать на соседа зуб за его бледность, если сами вы румяны, и оптимизм, если у вас самих всё из рук вон плохо.

В своей знаменитой тираде «Он возымел глупое намерение рисовать самого себя»11 Паскаль упрекает Монтеня в напыщенности.

Неужто отношения между профессиональными мыслителями сводятся к досужим историям, ревности консьержей?

И в ответ на определённое самоедство следует ли хвалить яблоню за то, что она не пожирает свои яблоки?

Автор «Мыслей» пеняет мастеру «Опытов» на эгоизм. Но как одиночка Паскаль – эдакое мыслящее древо12 – поступает со своими плодами?

Тем, что чувствуют себя созревшими, готовыми сорваться, ни одна равнина не расстелет гостеприимного ковра. Он же, обречённый оставаться наедине с собой, гнётся под тяжестью несобранного урожая. Никакой ветер не снизойдёт к нему спасительным дуновением. Всей его травоядной невинности не остановить увядания; моральные кризисы, как правило, и вообще дурно пахнут.

Есть те, кто увешивает себя этими плодами, точно простофиля – ожерельем разлагающихся призм, хотя на нём уже бряцают подвески из гнили – в надежде, что отражения его тени, отрыжки его аромата, причудливые дымки укутают пустенькую и ничтожную душонку подобно самому что ни на есть галантно изукрашенному гнёздышку. Знавали мы Диогена в бочке, Декарта в печи13 и Виньи в башне из слоновой кости.

Так что, г-н Берль, вы можете ютиться в вашей берлоге: мне больше по душе мой санаторий и растрёпанный пейзаж вокруг, где сама невозможность эха оберегает от соблазна разглагольствований.

Когда увяли и истлели чувства, их пепел не тяготит дыханья дней.

С изумлением ловишь себя на бесчувственности ко всему – кроме, может, головокружения самой этой бесчувственности.

Разумеется, не было и речи о том, чтобы вырывать из пасти толстокожих материал для постройки донжона[23], откуда я мог бы рассылать свою молофью в конвертах, поскольку, не ввязываясь в игру конечных причин, я начинал догадываться, что семенная жидкость не предназначена для заключения в сосуд, даже бумажный, или в формулы в остальном утешительного для мысли материализма.

Вопрос человечности или её отсутствия, болезни или здоровья больше не стоял.

Меня не трогали слова маникюрщицы по имени Муазетт Крота (которому она прекрасно соответствовала)14: я толком не понимал даже Прометея, укравшего огонь с небес, чтобы создать похожих на