Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

проповедовали важность самоотречения – или хотя бы советовали подчиниться реальности (в этом особо преуспели самозванные вольнодумцы). Но и то, как г-н Белоручка воспевал г-на Трудягу заимствованными у поэта-романтика строками «О труд, священный закон мира»2, и готовность Трудяги внимать славословиям Белоручки, не заткнув тому рот увесистым тумаком – в равной степени заблуждение (у одного умышленное, мерзкое; у другого поистине жалкое). Результат – фетишистское преклонение перед орудием труда: аналитические рассуждения интеллектуала, инструменты рабочего стали целью в себе, пес plus ultra[24]. В итоге интеллектуализм и машинизм служат официальной идеологии модернизма яйцами (из папье-маше, разумеется), подобно тому как пастбища и пашни были для Сюлли сосцами Франции3.

И даже скептик (воплощение свободомыслия в средиземноморской традиции) усаживается сегодня читать Пруста в хромированное кресло под картиной, изображающей идиллию подшипника и поршня. Копающийся в исподнем психологизм и эстетическая тенденциозность картин Фернана Леже: вот типичные образцы современной буржуазной культуры, по сути своей столь же послушной, как и давешние описания утончённых адюльтеров или финтифлюшки бронзовых статуэток из мастерской Барбедиенна (взять хотя бы знаменитого флорентийского певца4, так уютно смотрящегося над камином в стиле герцога Орлеанского).

В каждом случае такое сытое мракобесие определяется не только разгулом аппетитов, но и чванливой тупостью книгочея, который, ещё не помышляя даже о материальной выгоде или почёте, принимает особый устав своей куцей работёнки за универсальную панацею.

Вычленяя для изучения элемент из единого целого, вскоре эту часть наделяют самостоятельным существованием – и, соответственно, ставят превыше той совокупности, в которую она входила (и даже облекают абсолютной над ней властью).

В том, что касается общих идей, мы чаще всего имеем дело лишь с диктатом фрагмента, определяемым чужой волей и частным случаем.

Нет такого штукаря, кому холмик его ничтожного умения не виделся бы величавым Пиком, а собственная скромная персона – Светилом целого человечества.

Прежде чем обрушиться на мир внешний, мания анализа ополчается против внутренних способностей человека, которые тот противопоставляет друг другу, горделиво подмечая в оных фундаментальные расхождения, однако она вряд ли способна свести их к простым веществам (пусть те и отличаются чистотой, ясностью, прозрачностью). Но подобно тому как королева английская проглотила свой зонтик, дабы поразить подданных невероятной прямотой осанки и, соответственно, величием, каждая часть умственного целого сливается с процессом, методом, который традиция немедля провозглашает её атрибутом.

Вот так – не опускаясь до предлогов, аллюзий или хотя бы, как минимум, оправданий (изящество, быстрота бега, брызжущая через край вирильность), на поиски которых во времена язычников соизволили бы, как подобает, отправиться сирены, кентавры и фавны, – разнузданный реализм последних веков оставил по себе до сих пор преследующую нас мифологию причудливых гибридов-монстров. Самый уважаемый из них, интеллект, точно рыба-пила, кромсает каждого, кто попадётся под руку, беззаботно пощёлкивая зубами.

В организации труда по системе Тейлора без конца упоминается опыт (словно бы прошлое стало синонимом совершенства), а также, как его противоположность (загадочная и, следовательно, притягательная), концепция призвания, согласно которой всякий человек по рождении наделён определённым способом выражения и, соответственно, навсегда к нему привязан, то есть, в конечном итоге, ограничен чисто формальными поисками без права эти ограничения преодолеть – и то если предположить, что он окажется радикалом, не побоявшимся новизны в тесной клетушке самосовершенствования.

Так, в некоторых суеверных семьях заведено одевать младших в белое и голубое. Детей, чья свобода в области цветов ограничена палитрой Девы Марии, можно, не злоупотребляя метафорическим доверием, назвать символами того ущемления, которым и является на самом деле призвание: оно предстаёт не свободой идти своей скромной дорогой к новым горизонтам, но запретом сворачивать с этой дороги (каковая, кстати, почти всегда заводит в тупик).

Это теория смерти, лицемерно представленной ряженным в жизнь чучелом: смерти, мудрость которой неустанно превозносится (точно заслуга трупа в том, что он не отплясывает жигу). Дали – один из немногих (но чей пример на редкость показателен), кто своей сюрреалистической деятельностью на службе неизбежного кризиса сознания, на службе революции5 противостоит бальзамированию тех мумий, которые такой консервации на века удостаиваются, поскольку почти единогласно нашли и под взаимозаменяемыми именами объективности и интроспекции закрепили – намертво, до благостной комы – некую точку внешнего мира или того, что, позабыв о скромности и об иронии, доморощенные аналитики называют своим миром внутренним.

Подспорьем Дали, возможно, становятся дарования невиданной выразительности – но в совокупности своей эти способности не складываются в мозаику призваний, за которую наверняка уцепилась бы традиционная психология, усмотрев в ней доказательство того, что, вопреки всем опасениям, время всяких Пико делла Мирандола6 не ушло окончательно и бесповоротно.

И не надо искать параллели в итальянском Возрождении: да, Дали – в равной степени художник, скульптор, поэт и оратор редкого по своей прямоте красноречия; более того, вместе с Луисом Бунюэлем он работал над «Андалусским псом» и «Золотым веком», двумя первыми, если не единственными по-настоящему субверсивными фильмами – но всё потому, что живопись (пусть сдохнут те искусствоведы, что осуждают за многословность картины, отметающие безмозглое сластолюбие), скульптура, стихотворчество, сценарное искусство, умение быть услышанным и в кабинетах идеологов, и на публичных дискуссиях для него не цели, а средства. Возможно, это трюизм, но повторять его стоит снова и снова, ведь ортодоксию своей лебединой песни буржуазная культура подпирает парламентскими стычками, историческими анекдотами, соображениями об искусстве, вопросами грамматики и этимологии, а ради сияния Франции осыпает манной орденов Почётного легиона нестройные ряды своих вывернувшихся штопором так называемых талантов. И каждый полемист, понятно, кичится собственной беспристрастностью в области литературы или искусства. Интеллектуалы же в ответ выпячивают свой либерализм, который считают идеальной уловкой для того, чтобы ничего не поддерживать: впрочем, если вы ничего не поддерживаете, вы принимаете действующее положение вещей – а, значит, поддерживаете его.

Наделять каждую способность самостоятельной жизнью – принцип, давняя традиция психологии. Такая аналитическая распущенность скоро будет готова от абстрактного перейти к конкретному: например, рассматривать чувства не как симфонию единых в своём разнообразии лучей света, а орнамент из разрозненных деталей, где одна яркая точка затмевает остальные – выложи глаза художника на блюде, они останутся глазами этого художника: то же с ушами музыканта, если отсечь раковину со всеми её придатками и поместить в шкатулку с ватой.

Идёт ли речь о восприятии или ассимиляции, оценке воспринятого, типизация для человека равнозначна ампутации. Утратив всякое влияние на мир и представление о нём, невозможно счесть этот мир вразумительным: отсюда и берётся мракобесие, когда каждый ждёт, пока намеренно рассыпанные крохи «я» принесут ему осколки чувств, конфетти идей, и надеется на