Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Скакал под арками

Моста у Арколе.

Эпопея готова.

Поскольку рождённая во Франции Революция противостояла коалиции европейских монархий, то, как по мановению волшебной палочки – проще не придумаешь, – этим термином стали обозначать не охватившее страну движение, а всю страну как таковую, как если бы самим фактом её существования она оправдывала свои самые взбалмошные боевые замыслы.

Так на свет появились чувство принадлежности к единой нации, взмывавшая к небесам «Марсельеза»3, славное звание француза, засилье поручиков-корсиканцев, и прочая, и прочая.

Но применительно к новой России, например, меня лично больше занимает не дело Русакова в изложении г-на Истрати4 и не всяческие схолии на полях этих россказней консьержа, а выбранное для описания гигантской территории предельно честное название: СССР.

Если б во времена капитана Дрейфуса5 наша милая Франция именовалась Кунигундой6, вся та авантюра наверняка не приняла бы выспренний тон, столь не вязавшийся с местом, временем и действующими лицами интриги.

Честь Кунигунды.

Прекрасное название для водевиля: топорная комедия положений с двумя военными пользовалась бы оглушительным успехом на сцене какого-нибудь театра Клюни.

Предатель Эстерхази7 превратился бы тогда в хваткого весельчака, душку-лоботряса и сачка.

И как потешались бы мы над бедным еврейчиком из канкана – его жертвой: как он ни крутись, ему не отмазаться от достославной безнравственности своей расы!

Но что поделать, выбран был жанр трагический.

Дрейфус заявляет: «Я капитан, и, клянусь, чести у меня хватит на все три мои лычки. На женщин не падок, люблю жену. У меня есть деньги за душой и сердце истинного француза. К чему мне предавать?..»

Ей-ей, великодушному Жоресу вместо обсуждения доказательств и заключений экспертов – вместо того, чтобы опускаться до точки зрения капитана, – следовало просто сказать ему: «Месье, вы выбрали грязное ремесло; мешать волкам пожирать друг друга мы не станем».

Тогда, наверное, капитан наконец одумался бы и по пересмотре дела не стал добиваться произведения в майоры.

Но Франция пока не зовётся Кунигундой.

Ответ на опросник о любви

Постельные игры, неважно: удачные ли, провальные, – сами по себе не способны определить судьбу тех, кто им предаётся. Только любви под силу вернуть предназначение жизням, мечущимся из стороны в сторону. Это, конечно, прописные истины, но, признаюсь, как следует прочувствовать их я смог, лишь полюбив сам. Нет, я не пришёл от идеи любви к факту: мне понадобился факт любви, чтобы проникнуться идеей.

С любовью я, соответственно, связываю даже не надежду, а убеждённость – радостную веру в то, что она соберёт воедино обрывки, крошки растрёпанной жизни.

В иные времена я, наверное, постеснялся бы представать взращённым из пыли бриллиантом, но сегодня любовь превратила меня в такого закоренелого эгоиста, что о себе самом мне случается забывать, в отличие от тех бесчисленных онанистов (к числу которых я, каюсь, некогда принадлежал), кто одну половину дня проводит в сомнениях о собственной природе, а вторую – за написанием томов, неизбежно начинающихся с «я».

В любви нет места диктату сентиментальности, скупердяйству минут.

Та целостность, которую приносит она существу, прояснит всё, что оставалось расплывчатым во внутреннем тумане – но вовсе не для того, чтобы Любви противопоставить Долг.

Поскольку любовь превозносит свободу, до бессознательного исступления, не могу даже представить себе, как можно пожертвовать этой свободой во имя любви.

Мне кажется, полностью отдаться любви человек способен лишь при уверенности, что любимому созданию он предстаёт в становлении: полностью перевоплощаясь в того, кем он может – и, соответственно, должен – стать.

Любить друг друга значит гордиться друг другом.

Заметьте, гордость не равнозначна гордыне.

А потому, что может заставить мужчину отказаться от своих убеждений ради того, чтобы понравиться женщине?

И никакая женщина не сможет потребовать такой недопустимой жертвы, не обесчестив тем самым бесповоротно саму любовь.

Не опускаясь до сделок, Любовь, на мой взгляд, несовместима с каким-либо мариводажем[20], искусной постановкой (на манер «Опасных связей») и, даже встречая в ответ непонимание и пустоту, отметает расчётливость и дешёвые эффекты.

Любви, изумительной и несравненной, достаточно хотя бы на секунду озарить чью-то жизнь – и я готов провозгласить её победу над убогостью существования.

Ответ на опросник: взаправдашние призраки

Люди, призраки, предметы: всё смешалось. В швейцарском санатории, где ничто меня особенно не занимало, ночью как-то пригрезилось чудесное присутствие в постели – но то были лишь две ноги, сплетавшиеся с моими, доставляя оным наслаждение, которое я до сих пор считал уделом исключительно тончайших слизистых. От растроганных ног до мозга путь не долгий, и вот я уже беспокоюсь, что за Создание соблаговолило расстаться со своими ногами, дабы так меня приятно удивить. Не даёт покоя мысль о незнакомке, в которую я уже влюблён и благодаря чьим так удачно подвернувшимся ногам испытываю несказанное блаженство – а она лишена того, что стало мне отрадой. Радость быстро уступает место самой мрачной тоске. Но, проснувшись, обнаруживаю в изножье постели две ещё тёплые грелки.

Леденец получает молодец: в данном случае – папаша Тэн1, если сумеет провести границу между ощущением и галлюцинацией применительно к этой грёзе-впечатлению, которая в момент якобы сознательного бодрствования сменяется тревогой.

Фантомная идеология. Отходя от наркоза после операции, размышляю: звери, в сущности, такие же призраки, что и люди, неслучайно ведь собачий Баррес выпускает книжку «Кости, шерсть, кровь»2. Спрашиваю мнение дежурного врача, он вместо ответа предлагает подналечь на эфир. Подналечь: не могу понять смысла этого слова; закатываюсь хохотом. Тот тоже смеётся и щупает мне пульс.

Кто я: отголосок этого смеха, жестяной осколок, за которым ныряет досужий баклан, или кулак, грубая сила? Чтобы разобраться с этой проблемой, закрываю глаза и оказываюсь на вершине пирамиды из колпаков, возвышаясь надо всем миром. Восхитительный покой – но нужно спускаться. Скользя с одного колпака на другой, быстро забываю все «высшие истины». Бывает, вся жизнь заключена в мгновении, которое мне тем дороже, что я знаю: повториться оно не может. Моя главная претензия к наркотикам – их печальное следствие: монотонность.

Смерть, болезнь и литература

Покойный Альфред де Виньи жил в башне из слоновой кости и отправлял г-же Дорваль свою сперму заказным письмом1.

И хотя любое сводничество должно по сути быть противным любви и поэзии, наш именитый рифмоплёт, бесцеремонностью вроде не отличавшийся, оказывается, не