Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Под названием «Естественная история»1 Макс Эрнст представил нам ужасающие чудеса вселенной, чьи секреты уже не дерзнёт растоптать наша ступня: рядом с ними мы кажемся карликами.

Лесники могут, как и раньше, вырубать деревья, но те звёзды на срезе дубов, что краснодеревщики обыкновенно помещали в центр своих геридонов[19], возвращаются в эфир, и ночные столики, точно светила, вращаются вокруг земли. Пауки, устав пожирать мух, насытились нашими обычными горами, и миром правят вещи, раздутые вне всяких пропорций. Земля дрожит, море слагает новые песни.

Вся флора и фауна преображаются. Занавес сна, опустившийся на скуку старого мира, приоткрывает тайны планет и песка. И мы не в силах отвести глаз, дождавшись наконец возмездия за неспешные минуты, еле тёплые сердца, осмотрительные руки.

Нежданная вселенная, какие океаны привели к вашим берегам этих навигаторов тишины? На этот вопрос Макс Эрнст отвечает названием одной из самых удивительных своих картин: «Революция ночью»2.

Революция… ночь.

Известно, что дух, внимательный к контурам и покорный предметам, подчинившись их видимости – как ему давно советовали делать, – утрачивает всякую самостоятельность и, думается, попросту перестаёт существовать. Неслучайно Бретон в «Манифесте сюрреализма» говорит о записке, которую Сен-Поль Ру оставил на двери спальни, своей комнаты грёз: «Поэт работает».

Чудо Пресуществления обращает в плоть и дух то полотно, что художник покрыл линиями и красками. Рамки картин Макса Эрнста – не просто двери. Подобное чудо, но в городе, где всё, вплоть до струек дыма, застыло под слоем липкой лавы, явил нам Джорджо де Кирико. Его бесчувственные улицы, уходящие к центру земли, небо, которому неведомы жара и холод, тени аркад и дымоходов в полном презрении к миру подобий и феноменов приближают нас к той грёзе, что стала для Канта синонимом возвышения души, всеохватного ноуменального головокружения.

Так расползаются трещинами наши былые укрепления.

Тень тайны в одиночку разъяла самые неподъёмные камни.

«Лицо пронзает стены», – поясняет поэт Поль Элюар3, и с крошечной планеты мы отправляемся в путь к безграничным краям.

И речь уже не идёт о какой-то произвольной мифологии.

Макс Эрнст попал в точку, говоря о «Естественной истории». Сфинкс не питается теми же клубнями, что свиньи. Впрочем, и Безумие – не его любимое блюдо.

История грёзы, чуда, Сюрреальности – это и есть, как справедливо заметил Макс Эрнст, «Естественная история».

Когда письмо вырывается на свободу

Когда письмо вырывается на свободу из книг – тех, что выпиваешь глазами в один глоток, и иных, наоборот, выстраданных по букве созданием, которое издавна сторонилось чистых металлов, острых углов и необъятных пространств, а сейчас среди самых немых гласных и мельчайших запятых ищет гвозди, чтобы развесить лубочные байки и разномастное комфортно укутанное враньё, – когда само собой высвобождается письмо, освобождается и человек: от бесконечных вариаций каллиграфий и шрифтов, старых и новых; остаётся только линия горизонта, ещё непрочная, спешащая перейти от чёрного к серому, от серого к белому, и дальше – в пустоту.

Тогда не останется и волоска, способного защитить тебя от подступающей тошноты, но комната твоя всё так же завалена газетами, брошюрами, журналами, альманахами, романами, эссе – и теми же газетами, брошюрами, журналами, альманахами, романами, эссе забит целый город, все города мира: знаменитый пожар в Александрийской библиотеке, которым учитель греческого в лицее Жансон-де-Сайи простодушно пытался взволновать твои шестнадцать лет, выглядит скромным огнём в камельке.

Но вернув письмо в его прокрустово ложе, представь себе, как посреди неразличимой массы напечатанного запляшут победоносной сарабандой языки пламени, расправившиеся с древними рукописями; вообрази, как потоки чернил (мнившие себя пограничной рекой цивилизации) вспыхнут, подобно нефтяным резервуарам, которые не потушить никакой водой: то-то перепугаются зрители кинохроники.

Но что же станется со Средним Французом? С тем, кто, прослышав, что голова его эпичностью не отличается1, всё же заключил, несмотря на тройное зеркало: физиономия у него – ничуть не идиотская (пусть и сидит на чересчур короткой шее, вровень с плечами). Г-н Средний Француз держит нос по ветру, его на мякине не проведёшь: он верит всему, что пишут в газете (верит только ей, но верит свято), хотя от силы пару лет назад (ну же, напряги память, мой ангелок с наметившимся брюшком) там напечатали, что французы перелетели через Атлантику, хотя ровно в тот же день они о 2

в ней потонули.

Слово «Свобода», которое г-н Средний Француз на дух не выносит от людей с кулаками, клыками и идеями – как же славно оно смотрится на фронтонах памятников и газетных передовицах! Так, в «Свободе» (вечерняя газета, надежда дня) Средний Француз прочёл, что г-жа Кьяп3 награждена Орденом Почётного Легиона.

Радость-то какая.

Да здравствует Третья Республика и Кьяп с его Кья-пессой.

Г-н Кьяп зачищает гладко: ни коммунистов, ни наркотиков. Руководствуясь той же логикой, английская таможня одним списком запрещает ввоз опия – и птичьего пера.

Куда же девают то и тех, что конфискуют таможенники и полицейские по всему миру?

Коммунистов?

– В тюрягу!

И – ррраз.

Наркотики?

– Да Кьяпесса их в две ноздри сосёт. Её милок знай себе устраивает облавы, только бы у милки порошок не перевёлся. За ними обоими не станется, надо думать: Кьяп чуть не в постель с сержантами лезет, носится с ними, как с писаной торбой, а Мадам отстроила пансионат для легавых в гону.

И – два-с.

Что до плюмажей, так они нам тут и даром не нужны. Ну, а по ту сторону Ла-Манша, на причале в Дувре, их примут чин-чинарём, и, поскольку принц Уэльский любит одеваться в женское (опять же, г-н Средний Француз, по уверениям твоих дорогих газет), ему живо соорудят кринолины почище мюзик-холльных, с райскими перьями да плерезами.

И – три-с.

Всё к лучшему в этом лучшем из миров. Г-н Средний Француз потирает руки, и поелику настал вечер субботы, то, в честь префекта полиции и его благоверной (ваше здоровье, высокоблагородия Остроконечной башни4, правители Франции 1929 года от РХ) он отправляется в бордель.

Бандерша, роскошная женщинка, как принято выражаться: сто кило, затянутые чёрным крепдешином (а тот расшит блёстками в размер графинной пробки, заменяющими бриллиантовые звёзды на мощном теле), медальный профиль и буфера, что у локомотива, – интересуется, не желает ли г-н Средний Француз лицезреть волшебный экран.

Волшебный экран?

Г-н Средний Француз озадачен.

Похабную киношку, что ли?

– Да вы что, – оскорбляется сводня. – Мадам Шьяп (произносит она с