Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

чудо, тогда как на самом деле речь идёт лишь о заурядно человеческом преломлении неких моральных или интеллектуальных соображений; отсюда и преувеличенная порой вера в себя, и злоупотребление определёнными терминами: например, мода на Бога, порождённая унынием от крушения позитивистско-реалистических иллюзий. Говоря об этой моде, следует отметить, кстати, что сам её защитный потенциал – иллюзия: поскольку утолить тревогу человека способен лишь абсолют (если он вообще может по-человечески её постигнуть), а одержать верх над ней не под силу оказалось не только научному пылу целого столетия, но и внешнему прогрессу, который наше время сумело сделать объективной истиной – что тогда заставляет нас верить, будто такая победа по плечу крохоборству интеллекта, мелким земным резонам, да и прочим резонам также: так называемым высоким соображениям, национальным интересам, чьим идеальным выражением для многих выступает Бог.

И тот Бог, которого пытаются изобрести заново, чтобы спасти устаревшие, ненавистные и попросту глупые понятия границ и классической культуры; Бог, в котором Дрие Ля Рошель, например, видит «определённый реализм, оптимизм, вышедший из пессимизма»; дух, кому нет никакого дела до счастья или беды: как может он обретаться в этих понятиях, если, не будучи готовым предать, отринуть собственную суть, он должен в принципе и на деле пребывать лишь там, где человеку дано обрести самого себя, согласовать все свои мысли, познать себя умом и сердцем?

Тогда из Бога начинают лепить не оптимиста, а оппортуниста, синекуру для всех, кто решил жить за счёт своего (или чужого) беспокойства. С опорой на такого Бога проблема не решается, уступая место второстепенным деталям.

Не получается даже подобрать искренних оправданий, поскольку, отойдя от жизненно важного, мы увязли в удобно техническом, политическом, литературном, общественном и религиозном компромиссе. Там, где нужно было дробить землю мощной и беспощадной киркой, тихонько выгрызают своё зубы лукавства. Крысиная работёнка. Грызунов одомашнить, думается, несложно: достаточно заставить их подчиниться феноменам, объектам. Припоминания, подобные сказанию о Прометее, пугают; все почести идут золотому тельцу. В попытке примирить духовные потребности с тиранией внешнего мира человек ищет спасения в сделках со своими мелкими и относительными врагами, а также словах, подобных, скажем, слову «Бог», под покровом которого покойно спится, – но от того становится лишь рабом несварения желудка и шатких рассуждений. Напротив, приняв бесконечное испытание негаснущими языками пламени, он возродится Фениксом из собственного пепла. Земные богатства и блага, призванные удерживать и отягощать, он запалит костром, чей огонь, жар и свет зальёт всё новые миры, и поклоняться станут уже его величию. К примеру, тот же Дрие Ля Рошель, пространно рассуждавший о пресловутом заблуждении сюрреалистов, всем остальным современным произведениям предпочитает работы Арагона, Бретона, Элюара: их мощь рождается как раз из той потребности в революциях, которую они в своём письме признают, прославляют и воспевают.

Те же, кто силился раньше отыскать какую-то опасность в прозе Барреса, Жида и Ривьера1, причудливыми обертонами своих нападок могли сойти скорее за поклонников, а не оппонентов: казалось, если они и жаждали сражения, то лишь из давнего пристрастия к кокетству, которое любой разговор превращает в рукопашную. В остальном аргументы людей, закрывающих глаза на потребность духа в революции, вовсе не выглядят угрожающе и, напротив, служат удачным противовесом похвалам, каковые они расточают произведениям, где эта потребность как раз выражена лучше всего.

Так до небес превозносятся поверхностные, примитивные характеристики, чтобы нетронутым осталось ядро дискуссии, эдакая своеобразная крепость, где они могут укрыться со своими дряхлыми зяблыми стадами. Этой твердыней является узкое представление о человеческой личности: её в свои 16 лет они возвели на хлипком фундаменте некоего «я мыслю, следовательно, существую». Они так кичатся этой формулой, считая её самодостаточной, что, вплоть до того часа, когда под замшелыми развалинами их окружат хладные трупы, отказываются признать и малейшую трещинку в своих укреплениях. Неоспоримые факты психологии до сих пор игнорируются. Многие отказываются признать существование ставшего, меж тем, очевидным подсознания: заключениям Фрейда, например, противопоставляются аргументы разума, противоречащие доводам духа и вдохновлённые, если разобраться, лишь пристрастием к удобству. Бессознательное их пугает, как собственная тень – Буцефала, а потому, зажмурив глаза, самовлюблённым ржанием они рассчитывают отогнать как тень, так и страх.

Дабы прослыть храбрецами, они вздымают стяги необычных деталей и оттенков. Так, к примеру, они носились с орхидеей Оскара Уайльда или с разлагающимся по спектру нежно-фиалковым цветом, который соблазнил на закате юности Барреса, уже пресыщенного жизнью, поскольку опасное ядро было ему наперёд заказано, а сам он с высоты картонных укреплений Эг-Морта2 решил опьяняться ароматом драгоценного разложения, тогда как в глубине души – в потайном, прогорклом от собственного запаха уголке – дышал лишь миазмами камаргских болот, эгоистичными испарениями узколобого Запада. Не в силах осмыслить абсолют в самом простом и таинственном его выражении – смерти, – он предпочёл наслаждаться подгнившими искусственными цветами, которыми украшает себя прель человечества.

Что ж, таковы противоречия этой позы: он предал себя уже там, в Эг-Морте, задолго до Палаты представителей и Лиги патриотов. О каком культе «я» тут можно говорить: для жизни его духу, не дотягивавшему до великих замыслов, потребны были только сад, ослик и девчушка3.

Разумеется, наказанием ему стал уже выбор этого города, замкнутого в себе, но, вместе с тем, собой жить неспособного и обречённого на эстетические ужимки посреди бесплодной равнины: Эг-Морт определяют укрепления, как и Барреса – все те фальшивые камни, которыми он себя обнёс. Но не отличают ли невинность и сила как раз жизнь без крепостных стен, без корсетов? Антиподами этих бессмысленных кривляний мне видятся стихи белым по белому Поля Элюара. Яйцу не нужно заново обрастать скорлупой. Баррес и Эг-Морт решили обзавестись такой скорлупой, загнав себя в рамки жалкого индивидуализма, скучающего, ибо неискреннего и потому диаметрально противоположного идеальному субъективизму; индивидуализма, который сидящие в нём мужицкое ловкачество и костыли сконструированной реальности (Береника, нация, война и проч.) делают непримиримым врагом духа. Нависавшую угрозу он стремится превратить в развлечение. Так в перерыве меж парламентскими сессиями родился «Сад на берегу Оронта»4; иные предпочитали проводить это время на улице Мучеников5, с тем лишь отличием, что вечер на улице Мучеников мог окончиться инсультом и смертью6, тогда как в саду над Оронтом аккуратно подстриженные деревья и куклы-автоматы в шелках да бархате никому не причинили зла и вообще на такое вряд ли были бы способны. За то, что Баррес стал примером этого сопротивления духу, за нездоровый характер всего его творчества, за столько неуместных сопоставлений в конечном счёте