Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

и питающие наши грёзы, на самом деле куда более реальными, чем обыденные штопор, опора башни или сахар – настолько всем известные, что становятся от этого невидимыми, то есть несуществующими; хотя в нём есть что-то от колдуна, магом Ман Рэй не прикидывается и, не собираясь ограничиваться вызывающим и обескураживающим, для умиротворения предлагает нам листик папоротника или милое лицо.

Своим зеркалом для объектов повседневности наш охотник за тайнами сумел воспользоваться сполна. Возможно, этот случай изумит того, кто сделал самый первый снимок: как, кстати, и человек, который первым высек кремнём силуэт животного на стенах пещеры, не мог подумать, что его рисунок, вдохновлённый зверем, изображал человека – описывал скорее не модель, а автора.

Да и на фотографиях, являющих нам неизъяснимую грацию женщин прошлого, об этом времени мы больше узнаём не по английским кринолинам или турнюрам тех, кого они изображают, а по какому-то смутному дуновению, из неуловимой тайны которого рождается то, что мы привыкли называть атмосферой.

Живопись не фотография, говорят художники. Но и фотоснимок тоже не фотография – не копия. И, разумеется, можно привести немало веских доводов, объясняя, почему карточка не воспроизводит в точности предметы или людей, образом которых должна служить, но можно также заметить, что отпечатки с одного негатива никогда не похожи друг на друга как две капли воды. Сегодня я хочу просто сказать: если манки для жаворонков украшают зеркальцами, зеркало предметов – в отличие от зеркала для жаворонков – само по себе манить не может.

Вот почему фотограф (как, собственно, и художник или поэт) не должен довольствоваться лишь дотошным описанием.

Новое искупление

Стоит системе правления, морали или эстетики обрести конечные черты, как сформулировавший её сын человеческий немедля теряет всякое представление о первопричине такого установления. Самовластные правила чаще всего кажутся нам лишёнными всякого основания, а пёстрый набор условностей после месяцев, лет или веков цивилизации предстаёт новым поколениям не логичным результатом этого развития, но в равной степени беспричинным и неправедным способом извлечь выгоду из разрозненных элементов.

Позабыв о точке отправления, посреди пути невозможно предугадать, сколько времени займёт дорога, когда подступит усталость и как с ней бороться. Если одним (помнящим о прошлом и больше озабоченным будущим, а не настоящим) какие-то памятники предстают логичной, вразумительной и богатой потенциалом прогрессией, те же монументы никак не отвечают ожиданиям иных, кому сиюминутное беспокойство преграждает путь назад, мешает оценить былое.

Последние (кстати, не дающие первым заснуть от скуки в постыдной рутине), враги обыденных построек, требуют настоящих деревьев, через предательски непрочные ветви которых внезапно проглянет небо.

Отсюда, например, презрение к дворцам и клумбам, пришедшее на смену столетиям архитектуры, а также вкус к стихийной красоте пейзажей и природы, который Руссо первым назвал романтическим.

На прогулках их величественный хаос виделся этому одинокому мечтателю1 отмщением, которое его непомерная гордость клялась обрушить на упомянутые клумбы и дворцы.

Но то, что справедливо в отношении деревьев, садов и домов, столь же – ив куда более ужасающих пропорциях – оправданно, если мы говорим о мысли, её методах и творениях.

Сталкиваясь с умами, подровнёнными на манер самых безобидных газонов – умами, о которые приятно потереться, не опасаясь уколов, – те, кому чужда леность, начинают тосковать по интеллектуальной материи шероховатой, а порой даже грубой. Того, что не идёт наперекор, попросту не замечаешь, постепенно теряя чувство собственной реальности (а это куда страшнее).

Самые крупные реки теряются в песках – и, напротив, среди отрогов скалы привольно струится даже ручеёк. Чем упорнее тому пришлось точить себе ложе, тем долговечнее его бег. Так же и с человеческими прогулками: лёгкий путь не обогатит странника. Испытай Руссо лишь удовольствие, сумел бы он предвидеть тот романтический бунт, чьи первые приметы ему явила природа?

Хотя воодушевление, которого так не хватало предшественникам философа, его последователи искали вовсе не в пейзажах (да и сам Руссо видел в них всего-навсего понятные человеку символы, не превосходившие по силе слова), это лишь деталь. Куда важнее ненасытность подобного порыва и нежелание подравнивать и подстригать, в которых мне лично видится замечательная скромность.

Чураясь отваги тех, кто ищет спасения в экзальтации, как могут сторонники заведённого порядка не замечать заносчивости своих насмешек?

Искусство осмеяния свидетельствует лишь о духовной нищете, тогда как презрение поэтов 1830-х годов к Вольтеру принадлежит той же чрезвычайно достойной, породе, что и пренебрежение, которое выказывали Анатолю Франсу (сразу же после его смерти, в «Трупе»2) самые смелые и свободные представители нынешней молодёжи.

Сюрреалисты, например, обращаются не столько к так называемым тёмным силам – но к силе как таковой. Может, от этой новой силы, силы нашего бессознательного, мы вправе ожидать какого-то искупления? Грех – не в отчаянии, не в невольном крике, но в соглашательском молчании, сообщнике стародавнего малодушия.

И какое чувство будет чересчур жестоким для оппортуниста, упрямо твердящего, что всё к лучшему в этом лучшем из миров3?

Собственно, речь даже не столько о нашем счастье, сколько о некоем ощущении величия, единственно способном порой заставить нас гордиться своей жизнью.

И напоследок: великие не соглашаются полировать работы других.

Они всегда начинают свои собственные.

На благо века

Поиск комфорта выглядит совершенно закономерным, если речь идёт об установке калорифера или оборудовании ванной и ватерклозета – но непонятно, какое до него дело людям, сосредоточенным на духовном. Вместе с тем, слова (вроде «Бога» или «Любви»), досужая позитивистская шутка, натянутые улыбки, всевозможные ухищрения и ораторские реверансы (необходимые, если хочешь поучаствовать в дискуссии, не подставляясь под удары), преподносятся точно кусочки сыра лабораторным, салонным и ризничим крысам, одержимым тем, как бы вовремя перекусить. Но, по правде сказать, пируэты Здравого Смысла с его медвежьей ловкостью уже отягчены свинцовой тревогой, и страх охватывает даже самых осторожных, что торопятся бросить на сукно последние фишки до неумолимого «Ставок больше нет» – только все ставки у них мимо. Отсюда и ужас классического человека приличного, привыкшего испокон веков быть вежливым на манер Лабрюйера1 и искать наслаждения (утончённые?) в библиотеках, музеях и древних развалинах.

Однако сегодня взвешенные описания, этюды закатного солнца на трёх древних колоннах и прочие уловки искусства более не способны оправдать ханжество так называемой цивилизации, и тем, кто жаждет развлечься, не потеряв при этом уважения к себе, всё тяжелее отыскать новые объекты для таких гибридных увеселений. Возможно, наобещав своим читателям романтическую бледность лубка, фиалковые улыбки, неукротимую анемию и рукоблудие на соборной паперти, наш Октав Фёйе в миниатюре (будь здоров, Этьен!) под