Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

на дольки (вот было бы глупое утешение!). Досужие часы испаряются облачком, реальным и непостижимым. Но проснувшись, приходится признать, что лучше образов мне помнится порождённое ими чувство. Возвращаясь к жизни под контролем сознания (опыт существования с открытыми глазами у меня небогатый), пытаюсь обратить вспять то, что наши педанты именуют процессом: отталкиваясь от состояния неопределённого, но неоспоримого, я ищу уточнений, хотя они вряд ли покажутся мне неопровержимыми.

По мере того как день всё дальше уносит меня от ночной грёзы и оставленное ею ощущение рассеивается, в попытке воссоздать его приходится гнаться за всё более многочисленными образами и словами. Так зарождается искушение искусства. Возьмём кувшин, карлика. Возьмём тело, половые органы. Возьмём холст и кисти – или бумагу и перо – но, увы! ни дымки, ни грёз не осталось. Ребёнок, если расспросить его поутру, найдёт своему ночному кошмару или восторгу одно объяснение. К полудню этих атрибутов сна станет вдвое больше, через пару часов – втрое, и так дальше.

Соответственно, чтобы воссоздать неопределённое, но самодостаточное состояние, мы ищем чувства определённые, но неполные. Мне снится вкус человечьей плоти (не укус, не прикосновение, а пожираемая плоть). Просыпаюсь с неожиданным ощущением во рту. Откуда оно? По-моему, мне привиделись растянутые по комнате гирлянды из свежесодранной кожи. Свисавшие с них плоды человеческой формы напоминали праздничные фонарики. Вроде бы я сорвал один, съел. Но это предположение, и образы, которыми я склонен его украшать, полностью впечатления не передают. Точно помнится вкус человечины во рту. Язык – неизведанный остров в географии грёз, и вместе с тем, когда сон оборвался, мой язык – да-да, сам язык – решил, что стать каннибалом не так уж сложно.

Ничего особенно живописного в этой грёзе нет, но я считаю её одной из самых причудливых. Она не отпускала меня целый день – и весь этот день, пытаясь воспроизвести потрясение, сделавшее меня сумбурной ровней Бога, я возвожу башню, которая, увы, никогда не взнесёт меня так высоко, как тот дымок с привкусом человечины.

Проснувшись среди ночи, мы обнаруживаем, что дух освобождённый далеко не всегда следует за теми мнимыми чудесами, что множатся в минуты бодрствования. Гораздо больше драконов или извержения фаянсовых вулканов меня пугает ширящаяся вокруг пустота – из-за которой снится, что грёзы кончились, и мимо вереницей следуют самые строгие и трезвые размышления.

Выныривая из сновидения, застаю себя за какой-то неумолимо логичной работой. Должно быть, я сошёл с ума – мне приснился сон, который и не сон вовсе.

Но если смерть – всего лишь слово…

Из гордыни или от скуки (а, возможно, по обеим причинам сразу) бодрствующий интеллект пытается приручить непонятое. Так современность превратила время и пространство в послушных зверьков. Что же до понятий жизни и смерти, которые одомашниванию не поддаются, то, пытаясь ускользнуть от их экзистенциальной тревоги (хотя она одна, на мой взгляд, даёт наверняка почувствовать, что вы живы), каждая минута примеряет на себя новый рецепт самоубийства. Тем, кто говорит о смерти или несущем её жесте, парадокс может показаться банальным, но нельзя не отметить, что у кого-то сама жизнь – самоубийство: стоит Барресу-разрушителю вдруг заняться созиданием – и он рассыпается в прах. Напротив, римлянин времён упадка империи, вскрывающий себе вены, кажется мне настолько естественным, что я не решаюсь даже упомянуть о самоубийстве: полоснув по запястьям, римский сенатор не отрекался от себя, а наоборот, совершал последний логичный акт самоутверждения. Известно, что люди умные, порой очень умные (убивает нас критическое мышление, палач возможного) верёвку, яд, револьвер и проч, обращают против себя – ис полным на то правом – так же легко, как невротики принимают успокоительное перед сном. Однако сон, который мы считаем прообразом смерти, готовит разуму беспокойному мучительную нежданность грёз. Не могу поверить, что умы, никогда не опускавшиеся до земных забот, в попытке навсегда от них избавиться обрывают дугу своего восхождения при помощи жеста, именуемого самоубийством. В свою очередь, тех, кто хочет забыться (или убиться) в работе, я считаю слабаками, ведь труд, человеческая деятельность – всего лишь наркотики, к тому же лишённые той соблазнительной нотки экзотизма, каковая, несомненно, присуща другим дурманам (пусть эффективность её и сомнительна). Продолжающее дышать и двигаться большинство в нашей западной цивилизации недостойно похвалы живущих, поскольку дышит и движется оно единственно ради того, чтобы оставить позади проблемы, которые в итоге всё равно нагонят его в день последней агонии. Напрашивается вывод: движение – симулякр, подобие самоубийства, самоубийства трусов, поскольку откладывая возможности на будущее, оно старается унять как страх перед запредельным, так и скуку жизни. Но расчёты всегда обманчивы. Любая деятельность сама обличает свой лживый характер.

Таинственные птицы, поющие, когда во мне всё стихло: услышать вас я смог, лишь дождавшись, пока уйдут все остальные, и понял, что надежду на истину сулит только одиночество. Из-за неясного душевного волнения, с которым никак не получается совладать – так глубоко оно укоренилось, – я часто путаю истину и жизнь. Если смерть и существует (умы сильные испокон веков отождествляли её с небытием), логики в ней не видно. Когда тот или иной вид деятельности кажется мне лишённым всякой действенной причины, никого не удивит, если я и его назову – повторяясь – подобием смерти. Суета порабощает тело и интеллект. Можно сравнивать её с силками или стенами: тело и интеллект оказываются в плену, вот и всё. Тирания вольера: в неволе крылья наливаются свинцом, наши таинственные птицы гибнут. Но вот приходит ночь. Решётка симулякров подаётся, и ритм наших дней уже диктует тайная уверенность – смутная и неоспоримая, как небо. Малейший толчок становится землетрясением. Башни рушатся; птицы, мстительно расправляя веер своих самых прекрасных и ужасающих перьев, хохочут в наших грёзах. Моё, казалось бы, пробуждённое тело бродит сомнамбулой по улицам городов. В своём уснувшем доме (покоя! глазам, моим глазам, груди, рукам, ногам, члену) – да-да, в своём уснувшем доме дух мой обретает безмятежность. Жизнь, смерть? Мой дух позволяет телу жить лишь во имя какого-то нелогичного мазохизма.

* * *

Проснувшись, я мало что помню – но не могу забыть привкус жизни у одного сна, смерти – у другого: так же, как нотки солёного в том блюде или сладкого – в ином. А потому спрашиваю себя: к чему оберегать мои дни от могилы?

«Исследование конечных причин, подобно деве, посвящённой богу, бесплодно», – писал Бэкон1. Однако нужен изрядный запас фривольности, чтобы такой стерильной девственнице предпочесть её плодовитых сестёр. Поиск причин, которые не были бы конечными –