Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

себя людей. По инерции пирогенных метафор я неизменно возвращался к г-ну Виньи: подобно высокогорным обитателям Кавказа, пламенем он пренебрегал, отправляя г-же Дорваль остывшие ошмётки страсти.

Всё в предметах было и остаётся отвратительным: их вещность, оборачивающаяся эстетической неразберихой; пресловутая ламартиновская душа, которая «сливается с нашей, заставляя нас любить»15.

Никакая материя не вызывала во мне живительного преклонения. Я не знал, куда себя деть. Мои вкусовые сосочки обратились в сосульки, попрекая себя былым прекраснодушием. Я стал антиподом человека, бегло перескакивающего в разговоре с бессознательного на ринит или сифилис, а от него – сейсмические потрясения моральной Вселенной.

Излечить туберкулёз, которым одарила меня природа, заботливая мать, я пытался исключительно для того, чтобы беспричинно (а не по каким-то личным, неизменно ложным, резонам) ненавидеть те или иные предметы, тех или иных людей.

Но трое мастеров слова, словно нацелившись со своими байками на попадание в сколь учёный, столь же и мертворождённый компендиум о, скажем, палочке Коха и сюрреализме, начали всячески меня донимать и изводить, да так резво, что я воскрес к жизни – в изысканный предрассветный час мусорщиков и выпивох.

Г-н Берль, памфлетист и некрофил, разумеется, рассуждал о чьей-то смерти. Речь, по-моему, шла о Бессознательном, каковое этот великий философ рисовал со впавшими щеками, заострённым носом и прочими атрибутами и стигматами болезни. Отметим походя неизбывный ярлык «нездорового», который по определению (и с упрёком) навешивают на всё, что кажется прогрессивным.

Извечное обращение к эстетическим знакам и, как следствие, несокрушимая вера в иерархию психологий.

Что такое бессознательное?

Наверное, ни зловонная марионетка, ни экспрессионистская кукла-автомат – как равно и не Бог всемогущий или генерал при параде.

Оно ни прекрасно (как я), ни уродливо, как тот коллекционер обид, чьим слюням вы, г-н Берль, услужливо подставили пасть.

Омлет из сплетен нашему памфлетисту – и пора на обход памятных церемоний: у него слабость к похоронным бюро. На панихиде по буржуазной мысли г-н Берль стоял в первых рядах, среди родственников. Глубокие соболезнования.

Полюбуйтесь на этого горлопана, который, брызжа слюной, лепит из себя друга народа, точно позабыл, что последние обломки капиталистической роскоши навалены как попало на тот катафалк, вкруг которого он отплясывает такой танец смерти, что хочется поутру проснуться безногим калекой.

Бессознательное не мертво.

Но главное, г-н Берль – я не болен, и если в пяти вполне осознанных буквах обращусь к вам: «говно», надеюсь, вы не сочтёте это санаторской литературой.

Г-на Арлана мне случалось видеть в униформе солдата, и прежде всего в Валь-де-Грас, где эта очкастая личинка стала истинным украшением палаты венериков (прости, Венера).

В своей любезности он соизволил вывести меня под именем Принца16, подшучивая при этом над моими лёгочными злоключениями.

В ответ я мог бы, ввиду популярности нашего романиста среди членов жюри всяческих премий, окрестить того Лакеем, а из его встречи с дамой Сифилидой заключить, что сколько ни броди по улицам трепонем в наморднике, но без поводка, мир ещё не превратился в стихотворение Бодлера. Какая жалость, мне так давно не доводилось окунуться в каменеющий источник сущностей.

С таким натурщиком, одновременно автором романа, где из чувства меры (отличительной черты нашей нации) главными героями стали братья-близнецы17 (о да, в парижских предместьях в ходу скромность и бережливость, так что даже братьев режут надвое), на фоне трущоб, под сенью лицемерной безыскусности я воздвигну памятник хаму. И возможно, свет его мудрости принесёт нам какое-нибудь воскресение в духе символистов.

Но с этим придётся повременить, ибо Робер Деснос прочит вашему покорному слуге такую долгую жизнь, что Бретон вряд ли успеет написать мне некролог.

Болезнь, смерть: становится понятно, почему вновь вошла в моду игра в инсинуации.

«Труп»18 и прочие образчики шантажа свидетельствуют лишь о глупой желчности, делающей привлекательным даже Прометея, безмозглого штамповщика лубков, который принял за орла больную печень.

Что же до нас, то пока речь идёт о селезёнках, пупках, лёгких, здоровье или немощи, смерти, настоящих или ложных товарищах, мы знаем, что прогресс не ждёт и, более того, право на отчаяние признано ни за кем не будет.

N.B. Задумав снабдить статью иллюстрациями, я запросил в администрации санатория фото г-на Бенда в образе монашки – но монашка оказалась замарашкой.

Колонии

«История колонизации далека от идиллий, но только невежды или подлецы станут спорить с тем, что завоеватели при всей своей жестокости относились к туземцам лучше, нежели их собственные вожди. Если же говорить о нашей стране, то щедрость свою она довела до безрассудства» (Эмиль Бюре1, «Порядок»).

Если интеллект и скотство взаимосвязаны, то по твоим речам, дорогой Эмиль, легко заключить, что ты – самый головастый из всех зассанцев-бюр-ократов. Каково тебе будет отправиться зуавом в чарующие дали Патагонии, коли патагонские гиганты вздумают однажды нести цивилизацию невежам? Ну а покамест съезди посмотри на те могилки под Сен-Рафаэлем, которые наша щедрая до безрассудства родина уготовила своим подданным-туземцам, которые почему-то не захотели акклиматизироваться2.

И с каким истинно христианским смирением наши газеты пишут на Духов день: полиции в Калькутте пришлось стрелять по полуторатысячной толпе туземцев, занимавшихся выработкой соли.

Ну же, полно вам.

А дело, заведённое на того профессора, что отказался превозносить колонизационную кампанию?

А та войнушка, что стряпает нам Муссолини3: как ещё наладить экспорт чёрных рубашек на север Африки (там большой спрос на весёленький ситчик)?

А воспоминания о пяте центурионов, которыми мечена вся наша дорогая средиземноморская цивилизация?

А эта старая марсельская ворократия, правящая миром по законам борделя?

И панъевропейская лихорадка, малюющая причудливые карты, где континенты расползаются жирными кляксами – ведь эти евро-паны стремятся не отменить границы, а развести их купоросом.

Так что не падай духом, Пипи-Бюретка: твои дружки, старые маразматики, уже так наигрались со вселенной, что скоро сам Океан превратится в ополоски квасного патриотизма.

Дали, Или Анти-мракобесие

«Всё существует и в то же время не существует», – заключал Гераклит. «Однако, – отметил Энгельс, – несмотря на то, что этот взгляд верно схватывает общий характер всей картины явлений, он всё же недостаточен для объяснения тех частностей, из которых она складывается, а пока мы не знаем их, нам неясна и общая картина. Чтобы познавать эти частности, мы вынуждены вырывать их из их естественной или исторической связи и исследовать каждую в отдельности по её свойствам, по её особым причинам и следствиям и т. д»1.

Приспособленческий индивидуализм, кстати, быстро превратил такое «вынужденное вырывание» в сакральную ценность. Не зря двадцать веков подряд нам