Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Значит, размежевание материального и духовного миров, тысячелетиями казавшееся незыблемым, возможно, однажды будет единодушно признано лишь рабочей гипотезой, не прошедшей проверку временем (и обусловленной исключительно мимолётным улучшением нашей оптики расследования). Это, впрочем, не должно означать, будто идолопоклонники материи сумеют, словно косточку в мякоти, обнаружить во плоти ту самую душу, которую, по словам явно гордившегося собой хирурга, он так и не отыскал под своим скальпелем – ни что какое-нибудь суеверие способно будет отвести руку докучливого калеки.

Пока же приходится признать: недочёты познания напрямую обусловлены недостатком диалектики. Вот почему, справедливо отметив: «Разложение природы на её отдельные части, разделение различных процессов и предметов природы на определённые классы, исследование внутреннего строения органических тел по их многообразным анатомическим формам – всё это было основным условием тех исполинских успехов, которые были достигнуты в области познания природы за последние четыреста лет, – Энгельс так же объективно заключает: Но этот способ изучения оставил нам вместе с тем и привычку рассматривать вещи и процессы природы в их обособленности, вне их великой общей связи, и в силу этого – не в движении, а в неподвижном состоянии, не как существенно изменчивые, а как вечно неизменные, не живыми, а мёртвыми. Перенесённый Бэконом и Локком из естествознания в философию, этот способ понимания создал специфическую ограниченность последних столетий – метафизический способ мышления»7.

Эта специфическая ограниченность присуща и нашему времени, с понятными последствиями в виде духовной и материальной нищеты. Разумеется, подёнщики интеллектуальной или любой иной сферы, экономя и ограничивая себя во всём, вряд ли примут разорение с лёгким сердцем. Готовьтесь к хору скулежа. Их стенания, эти «мы ведь всё предусмотрели» столь же смехотворны, как отчаяние того скупца, что, припрятав летом сбережения в камине, отправляется в путешествие и, вернувшись ввечеру по осени домой, видит, как в камельке, служившем ему сейфом, полыхает огонь.

Эту историю следует рассказывать детям вместо отвратной басни «Стрекоза и муравей» – и моралью тут должна стать известная аксиома Поля Валери (рождённая задолго до вступления того в Академию): «Надежда есть лишь недоверие человеческого создания к предвидениям его духа»8.

В итоге, оптимизм – всего-навсего красное словцо, и более того, словцо фальшивое, в тени которого распускается тот вырванный из мракобесных клумб цветок оппортунизма, что принято носить исключительно в петлице (напоминающей о самом неприветливом арифметическом знаке, минусе, символе иссечения).

Растяпы, одержимые спасительным ражем христианства и тем остервенением, с которым любое сознание и в самых светских своих начинаниях ищет покоя, руководствуясь самыми вздорными расчётами, принимаются резать себя кусок за куском. Они уже мечтают, как небесные и бесхребетные создания соберут потроха, которыми под умилённым взглядом этих ротозеев усыпает землю их моральная проказа, чтобы поставить в уголок на манер экс-вото во славу Господа. Тем же миром мазаны и атеисты, идущие на жертвы во имя невесть какой предполагаемой мистики квасного патриотизма и тухлого гуманизма: но на самом деле движет ими самое банальное низкопоклонство перед доминирующей здесь и сейчас идеологией.

В этой морально-интеллектуально-материальной клоаке вожделений, уродующих всякое упоение выполненным долгом, не знаешь даже, куда ступить: кругом – вселенская гниль, наваленная мелочной рачительностью для услаждения на закате жизни – и после.

Разумеется, сюрреализм не смог бы обжить запретные доселе уголки, не руководствуйся он постулатом: «Спасения нет нигде»[25].

Дали уточняет: «Идеализм, чуждый любому идеалу»9. Такая формулировка – приговор самодовольству, идеалистическому или материалистическому, усыпляющему любое проявление мысли. Рассеять этот хлороформ позволяет диалектический материализм, единственно способный вернуть понятиям ту подвижность, которой лишил их метафизический анализ. Образы и представления тогда сплетаются и преображаются, глухие переборки – рушатся. Грядёт революция познания, сегодня – пролог, а завтра (в силу закона всеобщей связи, который обходили каузальные придирки и застила тень воздвигнутых препятствием частностей) – отражение/отблеск Революции живой, Революции прожитой.

Тем самым объявляются вне закона невинные бессмыслицы и масштабные надувательства, в которых преуспели благомыслящие представители искусства, литературы и дипломатии – интерес к подрывающим устои произведениям они изображают только для того, чтобы выхолостить их сердцевину и обнести кольём из мистического дерева, пестующего вьюнок словоохотливых и услужливых комментариев (что усилиями Клоделя и произошло с Рембо10).

Тогда идеал перестанут принимать (как раньше, во имя и под предлогом индивидуализма и компенсаторных химер, о которых индивидуализм любит грезить) за внеземной филиал того, что выставлял реальностью воинственно-святошеский реализм, проталкиваемый томистами и неотомистами, и все прочие реализмы, от пассивного скептицизма до конформистского бахвальства. Сюрреализм окатил хорошеньким дождём из горящих углей базар Реальности, который имел те же основания сгореть дотла, что и его брат-близнец по лицемерию – базар Благотворительный, где много лет назад сгинул цвет нашей аристократии.

На обоих базарах найдутся свои торгаши, свои жертвы – и свои герои. Сыны и дочери, прислужники самой вульгарной и сиюминутной корысти, весталы и весталки культа, за пределами которого они чувствуют себя обречёнными (а это хуже смерти): они хотят убедить нас, что храм восстанет фениксом из всех этих руин. Они обжигают пальцы, подпаливая самые мягкие уголки своей нежной кожицы. Какая разница: чистилище ждёт их уже на земле, в виде надежды на спасение души и непреходящего, обывательского, беспроглядного, окаменевшего понятия личности, без которого им не жить.

Бретон приобщил нас к «Введению в дискурс о неполноте реальности»11. Дали на первых же страницах «Видимой женщины» заявляет: «Мне кажется, близок момент, когда в параноически-активном движении мысли (параллельном автоматизму и иным пассивным состояниям) станет возможно систематизировать спутанность сознания, способствуя тем самым полной дискредитации 12 мира реальности».

Тогда на место однобокого смирения придёт свобода духа, воображение вернёт себе утраченные права, а жажда открытия разорвёт веками связывавшие её путы дидактического априоризма. Человек искренний (автомат, без конца отстаивавший свою человечность, хотя по этой части он оказался не лучше и не хуже своего собрата, человека нормального) развалится на части, разлетится прахом по четырём сторонам света со своей щепетильностью софиста и с исповедальным зудом. Когда пересохнет омут беспокойного нытья, сознанию негде уже будет поживиться, и оно перестанет трясти своими лохмотьями, а человек сознательный, его вечный спутник, больше не будет в страхе топтаться на месте, будоража или потешая прохожих.

Видимое, как станет наконец понятно, – не декорации реальности: оно выходит далеко за её пределы. Что же до самой этой кумушки, пора бы ей хоть раз приглушить свою ненасытность, не клянчить себе часть пирога, поскольку «новые симулякры, которые в состоянии внезапно породить параноическая мысль, не просто