Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

публиковать её романы: приведённые отрывки из них заслуживают самого пристального внимания прежде всего потому, что позволяют на конкретных примерах разглядеть определённые черты её характера, скрытые аффективные комплексы и ментальные образы. Но, более того, живость, властный и изысканный стиль этих текстов свидетельствуют о поэтическом даре, непримиримость которого лишь усиливает изначальный разлад между созданием и миром, настолько отталкивающим, что она отказывается воссоздавать его на письме.

Кто знает, в какие барыши (чистогана или популярности) обращают профессиональные литераторы этот разлад – неотъемлемую часть и самого ничтожного вдохновения. Эме идёт, не останавливаясь и не размениваясь на компромиссы – прямо к восхитительному судорожному состоянию, безумному, сводящему с ума. Её порывы наталкиваются на стену омерзительного непонимания. Её стремление к нравственному, интеллектуальному сродству оказывается поруганным на каждом углу. Она считала себя «обязанной обратиться к людям», пыталась утолить «безмерный интерес к их мыслям». Но мысли случайных прохожих вели её в меблированные номера, где волей-неволей приходилось покоряться. Эта женщина – точно дрожжи, взойти на которых могут лишь они сами. Её гнев сбраживает зыбкие сокровища глубин, а на поверхности – лишь голый берег отлива. Она одна, брошена на пустынном пляже, в мёртвой тишине жизни, целой жизни на подступах к недосягаемой деятельности, практически запретной для двойного пролетариата женщин из народа: потому что – женщина и потому что простолюдинка.

Эме: имя-насмешка, каламбур судьбы[28]. Она чувствовала в себе силы вознести, поднять человека, но человекам казалось, что их пытаются снять. Ей хотелось, чтобы её принимали как мужчину, хотелось любить женщин, любить себя. Гомосексуальные ли наклонности предопределили трагедию или наоборот… Прежде чем обратить нож против самой себя в обличье известной актрисы, своего идеала, Эме подошла вплотную к убийству – у издателя, лишившего её возможности высказаться.

«Всё это лишь бы о ней говорили», – процедит легавый, препровождая Эме в участок после покушения.

«Аргументы околоточного», – презрительно (и справедливо) бросит ему она.

Можно ли рассудить случай эксгибиционизма – в прямом, сексуальном смысле, или как обнажения убийственных порывов, – не обращаясь к подавлению, послужившему его истоком? Великолепие некоторых примеров покушения (на общественную мораль, на убийство) – в том, что их насилие есть приговор чудовищному характеру законов и ограничений, которые плодят чудовищ.

Жертва, смирившаяся с жертвенной, мученической ролью, живёт с отвратительной психологией ходячего трупа. Это погибель: угасание энергии, самое настоящее, неподдельное – смерть в прямом, научном смысле слова.

Может показаться, что природа выздоровления раскрывает нам сущность заболевания, неслучайно автор говорит о случаях самопроизвольного исцеления: однако оно таковым вряд ли (и даже наверняка не) является, поскольку «происходит вследствие разрешения порождающих болезнь конфликтов и обусловлено в конечном итоге всеми теми внешними условиями, которые способны приглушить конфликт, в основном сменой обстановки»4: таким образом устанавливается общий – общественный – характер психозов, казавшихся самыми что ни на есть частными, герметично индивидуальными в своём выражении и предпосылках, первейших или второстепенных.

Излечение путём удовлетворения тяги к самобичеванию.

Целительная сила душевной травмы, шока и органического расстройства.

Но, собственно, не является органическое расстройство удовлетворением самобичевательного порыва? И, в свою очередь, не обусловлено ли зачастую последнее бессознательным самобичеванием? Тому, кто искал (и обрёл) физические предпосылки заболевания, болезнь телесная несёт исцеление душевное.

Не ужесточив критерии клинического обследования в некоторых типичных случаях (как Лакан с Эме), не уделив должного внимания социальным корням своих пациентов или, точнее, семей того или иного пациента (поскольку тот, несомненно, укоренён в семье), не изучив связи той или иной семьи с обществом в целом и, соответственно, взаимоотношений индивида и его рода, в той или иной степени искажённых единодушием или противостоянием с родителями, психоанализ – или, скорее, психоаналитики – не обеспечили результатов, на которые мы вправе были рассчитывать.

Прийти к психо диалектике материалистическая наука сможет, лишь опираясь на доскональные, точные и всесторонние исследования.

А в противном случае?

В противном случае мы снова впадём в механический материализм – и такой рецидив, кажется, в особенности угрожает Фрейду, когда, описывая гомосексуалиста, страдавшего от туберкулёза яичек, он без какого было психоаналитического контраргумента заявляет, что после пересадки крипторхического яичка тот стал вести себя по-мужски и направлять своё либидо на женщину5.

Однако детальное изучение туберкулёза яичек с точки зрения психоанализа, психоклиническое обследование поражённого им пациента дали бы нам куда больше, чем все туманные предположения, высказанные по поводу тотемического пира6.

Известно, что инстинкт самосохранения у индивида Фрейд противопоставлял инстинкту сексуальному, в котором усматривал рефлекс сохранения рода: отсюда и конфликт между индивидом и родом. Это противостояние не следует считать ни врождённым, ни самозародившимся, и настоящим прорывом станет его прогрессивное разрешение (любовь несёт лишь разрешение мимолётное: мужчина, упоённый самим собой и сосредоточенный на своём желании, жаждет ребёнка от любимой женщины).

Непреодолённый дуализм.

«Всё, что способствует культурному развитию, работает также и против войны»7: читая эти строки Фрейда, чувствуешь, будто мы наконец достучались до глухих ослиных ушей идеализма8.

Но о какой культуре, о какой цивилизации он говорит?

И что именно способствует её развитию?

Сейчас, в 1933 году, культура, цивилизация в капиталистической Европе, кажется, могут восприниматься лишь как антифразис. То, что (как нам представляется) Фрейд имел в виду под культурой и цивилизацией, работало исключительно на подготовку войны. Славить их за противостояние тому, к чему они на самом деле привели, было бы поэтому крайне непоследовательно.

Но именно таким славословием выглядит переписка Эйнштейна с Фрейдом, роскошно (и безвредно для культуры, капиталистической цивилизации и их нелепой войнушки) изданная международным бюро по интеллектуальному сотрудничеству под названием «Неизбежна ли война?».

Эйнштейн, которому выпала честь первого вопроса, признаёт, что опубликовавшая их письма Лига Наций никоим образом не избавила людей от угрозы войны9 и, с другой стороны, война только набивает карманы торговцев пушками. Надо же, а мы и не подозревали.

Правящее меньшинство (как обходительно величает их Эйнштейн; мы бы скорее сказали: меньшинство эксплуататоров, спекулянтов, наживающихся на войне) прежде всего прибирает к рукам школы, прессу и все религиозные организации (вы можете добавить культуру и цивилизацию, Фрейд).

«Именно это, – пишет Эйнштейн, – позволяет меньшинству организовать и направить эмоции масс, W «10

превратить их в слепой инструмент своей воли».

Слепое орудие: так не хочется прибегать к этому образу, который давно пора бы отправить на свалку.

В любом случае, сделан этот инструмент не из дерева. Он способен на страдания, отмеряя ими напитанную ядом губительную патоку религии, кровянистую мочалку патриотизма. Ему говорят о жертвенности, но он по-прежнему