Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Неслучайно Руссо соединял эксгибиционизм «Исповеди» с теоретикой «Общественного договора».

Доходя в потребности выпятить себя до исступления лживых откровений, он при этом заявлял: «Кто в праздности проедает то, чего сам не заработал, тот ворует это последнее»2.

В итоге Марат – лучше остальных интеллектуалов того времени, как сказали бы сегодня, включённый в культурный контекст; Марат, кого советские историки считали первым теоретиком Революции (его книгу «Цепи рабства» с особой тщательностью аннотировал Маркс); кто лечил больных электричеством, составил проект уголовного права и исследовал природу света, чем заслужил звание нового Ньютона; Марат, справедливо упрекавший Расина, Паскаля и Вольтера в том, что познание человека они превратили в неразрешимую загадку – так вот, эпиграфом своего трактата «О человеке» этот «друг народа» с полным основанием поставил следующую фразу Руссо: «Наиболее полезным и наименее продвинувшимся из всех знаний человеческих мне представляется знание человека»3.

В поисках этого знания ничто не должно быть оставлено без внимания; фиоритуры – былые, будущие и настоящие – не в счёт.

Никто из нас не в силах предсказать, о каких красавицах станут мечтать мужчины – и не исчезнет ли у них вообще компенсаторная потребность грезить о красоте, – когда будет построен мировой социализм и упразднены границы между людьми и их идеями, снесены глухие переборки, стесняющие свободную игру диалектики – одновременно мотора и главной магистрали той всеобщей связи, закон которой сформулировали Маркс и Энгельс.

Но мы уже сейчас можем утверждать, что безрадостные закоулки капитализма в 1935 году не выведут новых Боттичелли кисти и пера к одному из тех пляжей, где прочим в иные времена виделось рождение Венеры.

Произведения вырываются из плена совершенных очертаний.

Время эстетики и её изящных деликатесов безвозвратно ушло. Яростная битва мнений: в каждом изгибе прожилок эзотерического кристалла читается смятение, в котором, точно терновник, сплетаются4 всё более жестокая классовая борьба – и столь же несокрушимая революционная воля с ней покончить.

На ум тут приходят гениальная каллиграфия Рембо, озарения, которыми он всполохнул неведомое, и поэты, ступившие на указанный им путь. Вспоминаются сюрреалисты, стремящиеся донести луч света во все тёмные уголки личности: туда, где буржуазное общество пытается сохранить мракобесие и предрассудки.

Замечу, вместе с тем: термин «сюрреализм», уже хотя бы в силу его влияния на мироощущение нашего времени, давно вышел за рамки сюрреалистической группы.

И поскольку слово человека хоть чего-то стоит, лишь если он занимает чёткую позицию по отношению к тому и тем, о ком он говорит, хочу также заявить: я более не состою в этой группе, поиски которой при всей их важности для культуры уже не вызывают у меня того интереса, который своей яростью пробуждают и удерживают лишь непосредственные события дня нынешнего – на мой взгляд, события, несомненно, революционные5.

Так или иначе, скажу я – и буду повторять назло всем идолопоклонникам культа видимости, всем стряпунам буржуазного реализма, по определению противоположного реализму социалистическому: так или иначе, Рембо и вместе с ним все поэты, достойные этого имени, продвигали вперёд познание, беспощадно высвечивая в себе самые потаённые видения и самые неуловимые отражения внешнего мира, следуя определению познания, данному великими теоретиками материализма.

Да и, с другой стороны, перегородки вовсе не герметичны. Так, роман кажется всё ближе репортажу: точнее, роман стал репортажем, которому нетривиальная перспектива позволяет выйти за пределы чисто бытового содержания, приобрести никогда не устаревающие человеческое измерение и значимость.

Сколь-либо объективным описанием царящей сейчас неразберихи может быть лишь её беспощадная критика. По-настоящему важные произведения подтверждают безапелляционное суждение г-на Тцара времён зарождения дада: «Существуют лишь два жанра: стихотворение и памфлет»6.

«Изменить жизнь»7: таким был, как недавно напомнил нам Геенно, предельно объективный лозунг самого субъективного из поэтов. Эти слова (свой полный смысл они обрели в позициях Рембо времён Коммуны) безусловно относят его к революционерам, стремящимся, – процитируем Маркса, – не объяснять мир вслед за философами, а менять его8.

Отражая реальность индивида в увеличительном зеркале вымышленного персонажа, автор предлагает нам его портрет в чертах, максимально отдалённых от расхожих социальных мерил.

Так, в своей беззаботности Лафкадио у Андре Жида предстаёт убедительным олицетворением беспричинного действия, однако поступок его при всей беспричинности не выражает индивида-в-себе уже хотя бы (да, собственно, и только) потому, что индивидов в себе, как и вещей в себе, не бывает.

И какой бы ужас ни внушал нам схематичный символизм, вечно готовый изменить тому, чьим ясным образом он призван вроде бы служить, приходится признать: толкая на рельсы некоего бесцветного человечишку (следующего во всём законам общества), Лафкадио не просто сбрасывает с подножки жалкого мешковатого буржуа, а бросает вызов всей буржуазии как правящему классу.

Похоже, в вагоне Лафкадио побывал и Уайльд: вызов получился внешне эффектным, но, не оставь Жид позади индивидуалистические начала и анархистский сполох бунта, в итоге он, возможно, показался бы нам довольно ограниченным.

В истории великих литературных течений Лафкадио наверняка будет описан как предвестник всех, кто после перемирия 1918-го приступил к методичной дефенестрации заплесневелых кровожадных марионеток идеологии и пустословия капитализма.

Пытаясь придать конкретное обличье Человеку в общем, человек частный, начав с самосозерцания, рискует в итоге сосредоточить всё внимание на своей едва заметной, но так дорогой ему персоне – что в данном случае пойдёт персоне, всей личности во вред. Действительно, этим индивид отсекает самые перспективные возможности: замыкаясь в своей скорлупе – для того-де, чтобы лучше себя познать, – он забывает остальных, исключая, соответственно, всякое взаимодействие с другими, их взаимное влияние, а, значит, поступается живыми связями.

Часто говорят о письме А. де Виньи, ушедшем несколько лет назад с молотка: мастер башни из слоновой кости не позволил любовнице последовать за ним. Бедняжке предлагалось довольствоваться лишь косвенным подтверждением его угрюмого упоения. Послания, забрызганные человеческим семенем: каков символ!

В своей знаменитой фразе: «Для меня самого я существо психологическое, для остальных же – физиологическое», Фейербах выражает не банальное сожаление человека, чувствующего себя оторванным от остальных. В этих словах читается яростная критика общества. Сегодня буржуазия любит припудривать крохами философии свою самоуверенность (а по мне так скорее неполноту). На помощь она призывает Декарта, и, словно подбадривая себя, её отпрыски-индивидуалисты бубнят под нос: «Я мыслю, следовательно, существую».

Что же до угнетённых масс, то, не собираясь оставлять им монополию на мысль, угнетатель заявляет: «Они не мыслят – а, значит, и не существуют».

Буржуазия, воспрянув духом на волне тех расправ, которые последние шесть