Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

диктуется масштабом и числом злосчастий. Самое выдающееся качество пролетариата – его классовое сознание, благодаря которому из объекта он превращается в субъект. Он уже не инструмент в чужой руке, а орудие себе самому. У него открываются глаза, он наконец-то видит ясно. Ему остаётся лишь разрушить стены, застящие взор и стесняющие жизнь, чтобы выстроить дома из чистого света.

Гражданская война: жестокого в ней – лишь остервенелое сопротивление меньшинства избранных становлению масс.

Пролетарская революция в потерпевшей поражение капиталистической стране: армия на службе буржуазии победителей становится союзницей буржуазии поверженных, своей давешней противницы. Так же, как Бисмарк помогал Тьеру в борьбе с коммунарами, Клемансо и Фош вернули генералам бежавшего кайзера пушки и пулемёты для истребления спартаковцев. Но покрыв своим соучастием репрессии, жертвами которых пали, в частности, Карл Либкнехт и Роза Люксембург, либеральная Франция пятнадцать лет кряду навязывала Германии условия жизни, которые были настоящими условиями смерти. Один национализм раздразнил другой, и презренная победительница 1918-го в 1933-м должна нести ответ за пришествие гитлеризма.

Эйнштейн и Фрейд, конечно, никак не причастны к расцвету антисемитизма, который одного вынудил бежать из Германии и, возможно, завтра будет угрожать жизни второго в Австрии – и уже на этом основании можно было бы ожидать от них осуждения капитализма хотя бы в его общественных проявлениях, – однако они и не пытаются обозначить проблему в нужном контексте.

Эйнштейн лишь выражает абстрактное сожаление по поводу «агрессивного инстинкта человечества, одним из проявлений которого становится гражданская война», не зная, как к нему подступиться.

Психология – явно не его конёк. Выбранный им вопрос и личность собеседника, к которому он с ним обращается, со всей очевидностью демонстрируют, что ему не даёт покоя неотложная и, более того, ужасающая проблема, обдумать которую взвешенно и адекватно он не в состоянии.

Фрейд, впрочем, тоже: в доказательство можно лишь привести его постулаты, многочисленные противоречия которых наверняка послужили бы основой чрезвычайно познавательного психоаналитического разбора комплексов преклонного возраста. Так или иначе, всё, что только есть в мире молодого и полного жизни, великому старцу, сдаётся, невыносимо. Чего только стоит отдающее набожностью прочтение его науки, которое он предложил в «Будущем одной иллюзии», когда, без намёка на какое-либо знакомство с марксизмом и, кажется (даже наверняка), не помышляя о диалектике, называет иллюзией самую что ни на есть конкретную и всё более близкую надежду, которую несёт пролетариату пяти континентов мира известное всем построение социализма на шестом.

Употребление – более того, злоупотребление – термина «иллюзия» видится здесь признаком путаного и сварливого агностицизма, причину которого, вне всякого сомнения, следует искать в области расстройства эрекции. Став отцом, ослепнет ли Эдип, даже не выколов себе глаза? И раз уж мы заговорили о глазах Фрейда, умение разбираться в сексуальном символизме, которым мы ему обязаны, позволяет нам соотнести их с несомненно эротическими объектами, каковым вряд ли особенно уютно в штанах отца психоанализа.

Как бы то ни было, из кокона своего психоанализа, обернувшегося обителью иллюзий, Фрейд вещает: «Так же и большевики надеются, что они смогут совершенно избавиться от человеческой агрессивности, обеспечив удовлетворение материальных потребностей и установив равенство среди членов общества. Я считаю это иллюзией. В настоящее время они усиленно вооружаются и удерживают своих сторонников не в последнюю очередь благодаря разжиганию ненависти против всех, кто и не с ними».

Фрейд не только упускает из виду – или прикидывается, что не понимает, – какая жизненная необходимость вынуждает окружённый врагами СССР вооружаться, но и поражает нас полным отсутствием логики, заявляя десятком страниц выше: «Ошибка в расчёте начинается там, где забывают, что право у истоков своих было голой силой, и что ещё и сегодня оно не может обойтись без поддержки силы».

Какая всё-таки невероятная растрата мыслительной энергии у Фрейда проглядывает в этом при всем том чрезвычайно коротком письме Эйнштейну…

Для начала он отметает как неточное слово «сила» у Эйнштейна, который констатирует: «закон и сила неизбежно идут рука об руку», – и заменяет его «насилием». Но затем от «насилия» скатывается обратно к «силе», а оттуда – в даже не приправленную утопическим гуманизмом кашу, признаваясь: эстетическое безобразие войны подталкивает нас к ненависти почти в такой же степени, как и её ужасы.

Он устал и уже не в силах держать в руках любимые погремушки. Это простительно. Но кто из молодых психоаналитиков сменит его на трибуне?

Личность и общество

Аристотель отмечал: «Мы не можем принять, что есть некий Дом (с большой буквы Д) помимо отдельных домов. Высказывание это применимо не только к крыше и четырём стенам, но и к тому, кто под этой крышей и меж этих стен живёт, спит и грезит».

Сколь бы безусловную форму (или скорее её отсутствие) ни обретал Человек с большой буквы – Человек во всей его универсальности, – конкретный индивид, человек с маленькой буквы, не должен мириться с отрицанием самого себя во имя такой абстракции.

То же можно сказать и о прибавлении.

Кто решится утверждать, что человечество – или, точнее, конкретное общество – есть лишь магма арифметического множества, которая совокупностью своей вправе безнаказанно подавлять составляющие её единицы?

Эти чувствующие частички взаимодействуют друг с другом: но в странах, поделённых на классы и, соответственно, поглощённых классовой борьбой уже в силу конфликта непримиримых интересов, они – покуда жив капиталистический режим – обречены друг другу противостоять.

С другой стороны, эксплуатация человека человеком позволяет выделиться лишь тем из них, кто по зловещей воле случая принадлежит к меньшинству эксплуататоров.

Что же до условий жизни, уготованных массе эксплуатируемых, они, мягко говоря, расцвету их личности не способствуют.

Тем не менее человек частный при всей своей малости не должен отступать в тень общего представления о своём роде и племени, ведь сколь бы масштабной ни казалась эта общая идея, определяется она именно таким вот частным человечком.

Здесь и сейчас, тогда как деятельность интеллектуалов предстаёт прежде всего ответом и противостоянием реакционерам, автоматически негативную окраску приобретает изложенная Лениным аксиома, утверждение которой он подкрепил самым элементарным и крайне убедительным примером: «начать с самого простого: Иван есть человек; уже здесь (как гениально заметил Гегель) есть диалектика: отдельное есть общее»1.

В предреволюционный период – когда общественный порядок (или беспорядок) требует от угнетённых действий, способных решительно сокрушить угнетателя, лихорадочно цепляющегося за свои привилегии, – в преддверии того броска вперёд, что призван вернуть массы на путь становления, писатели логично обращаются к изложению своих частных переживаний,