Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

поголовно принимают интеллектуалы всех времён и народов – будь они скептиками (кто готов по максимуму приспособляться к данности) или святошами (кто покоряется хомуту настоящего, уповая на будущее), – её обветшалый миф обречён на поражение.

И Дали констатирует: «Мы принимаем симулякры, чья реальность тягостно пытается имитировать видимость, и в итоге начинаем жаждать вещей идеальных»19.

«Наверное, ни один симулякр не породил целого, к которому слово идеальный подходило бы точнее, чем к великому симулякру поразительной, причудливо-вычурной архитектуры стиля модерн. Человечеству до сих пор не удавалось создать мир грёзы, столь же чистый и волнующий, как эти модерновые здания: в области архитектуры им одним удалось приблизиться к воссозданию обрётших форму желаний, чей предельно беспощадный, убийственный автоматизм выдаёт болезненное отторжение реальности и потребность найти убежище в идеальном мире – подобно тому, что происходит в детских неврозах».

«Вот, что ещё хоть как-то достойно любви: внушительный ансамбль рассеянных по всей Европе бредовых и бесстрастных зданий, которым в антологиях и штудиях уготованы лишь забвение, презрение. Вот единственный достойный ответ свинству наших нынешних эстетов, защитников омерзительного “современного искусства” – да, собственно, ответ и всей истории искусства».

Дали показывал мне в Барселоне эти «воссоздания обрётших форму желаний», которые, должно быть, направили Гюисманса в «Наоборот»20 по пути изощрённости и ниспровержения, прочь от жалких религиозных компромиссов, в которых позволило себе увязнуть его отвращение.

Посреди довлеющего однообразия богатых кварталов, покорно следующих правилам безыскусного урбанизма, они выглядели наконец-то вырвавшейся на свободу лавой из вулкана гнева. В детстве они означали для Дали даже не бунт, а перманентную революцию, став одними из самых точных и одновременно самых ярких её свершений.

Для Лотреамона тем же стали улица Вивьен и Сена, для Бретона – «невыразимо прекрасные и бесполезные ворота Сен-Дени»21, пассаж Оперы для Арагона, а для Кирико (пока он был порядочным человеком) – площади и улочки Италии, ещё не осквернённой фашизмом.

Пусть эти «воссоздания обрётших форму желаний» раздавят своей тенью статуи национальных героев и монументы главным сущностям, на деле или на словах, всем невзрачным карликам, пугливым и потливым (помнишь, интерес Государства, как они всё время цеплялись за твои юбки великого истукана?). В этом смысле (как, впрочем, и в любом ином) творчество Дали свободно ото всякой двусмысленности, поскольку картина, предстающая синтезом его развития по сей день, называется «Невидимый человек».

Этому «Невидимому человеку», проступающему в окружающем пейзаже, отголоске архитектуры симулякров, самым естественным образом, без всяких литературных ухищрений или поисков романтической антитезы, противостоит «Видимая женщина», в образе которой, пишет Дали, «живёт и возрождается помышленное мной, ведь всё указывает на то, что любовь, должно быть, – всего лишь некое воплощение грёз, не случайно же принято считать: любимая женщина – это грёза, ставшая плотью»22.

Поскольку мы веками без остановки говорим и пишем о любви, и всё это время символом страсти – на нелепом основании микроскопического эпистолярного таланта – считается кастрированный призрак Абеляра23, Дали и тут оказывается выше на голову, уточняя: «С точки зрения анализа я предпочёл бы видеть Стендаля одинаково непредвзятым как в отношении мер Ватикана, так и перед знаменитыми и столь же легко измеримыми “кристаллизациями”24. Я, в свою очередь, люблю повторять – только уже перед огромным кристаллом горного хрусталя – слова, что произнёс он перед базиликой Святого Петра: вот точные детали»25. И приводит за него точные детали.

Так как Дали никогда не позволит пелене сантиментов затянуть себе глаза, выдать за туман его противоположность, то стоит «огромному кристаллу горного хрусталя», этой сияющей глыбе точных деталей, обратить свой взор на басни, что человечество считало уготованными вечности, и сковавшая их со времён незапамятных одёжка традиционализма расползётся по ниткам. Как Фрейд воскресил Эдипа, Дали вернул к жизни Вильгельма Телля.

Этот обитатель лесов, метящий из арбалета в яблоко на голове сына (что оскорбляет его отцовские чувства не больше, чем у Авраама, приносящего в жертву Исаака, или у Бога-отца, оставившего Иисуса Христа), Вильгельм Телль ожил в картинах и стихах Дали: увенчанный розами, с женской грудью, болтающейся на извивающемся торсе, с членом, торчащим из подштанников, узловатым, точно ветки, по которым тот ползёт с краюхой хлеба в зубах26; его именем стоило бы назвать какой-нибудь комплекс, а сам он достоин невыразимо прекрасного памятника-симулякра в центре того диалектического города, который ежеминутно преображают пальцы, перо, слова, грёзы и любовь Дали.

Заметки к будущей психодиалектике

С точки зрения диалектики и диалектического материализма задача состоит в том, чтобы от авторитарно непроницаемых перегородок, по-прежнему разделяющих мир внешний и внутренний, осталось лишь невразумительное, почти стёршееся воспоминание.

Хотя бы в целях определения, объективации объекта, важно понять, как, с какими привходящими искажениями его отблески ведут нас к субъекту, к субъективному. С другой стороны, изучая человеческие чувства, необходимо помнить, что в тени покорно блеющих общих мест за сентиментальной утопией гуманизма кроется индивидуализм, чьи коварные аппетиты определяют риторские уловки всего этого маскарада.

Закон всеобщей связи, диктующий взаимоотношения в мире вещей и в кругу людей, а внутри каждого из нас – между разрозненными образами, а также нашими идеями, – ладит, словно вечный метроном, и связи людей с вещами, предметов с людьми, самых постыло банальных явлений с бесплотными образами и идеями (чьи несуразные, сбивающие с толку причуды поначалу не позволяли разглядеть их истинное место, откуда они своим сиянием озаряют весь улей ассоциаций).

Наука рождается из метода. Но в свете научных открытий должен адаптироваться, реформироваться и метод.

Так, впечатляющим прогрессом естественных наук в последние столетия мы обязаны аналитическому методу. Однако перенесённые в плоскости философии, его рабочие принципы породили специфическую ограниченность нашего времени: метафизический способ мышления, на огрехи которого указывали Маркс, Энгельс, Ленин.

Нищета философии – это нищета общего порядка, грозящая быстро дискредитировать, загрязнить, выхолостить любое поле частных изысканий. Диалектика же позволяет материалистам вернуться к непосредственному контакту с жизнью, изучать её во всех разноречащих проявлениях.

От абстрактного мы возвращаемся к конкретному. Разъятые, ороговелые, парализованные суставы снова приходят в движение. Человек опять волен переустраивать свой мир. Всё оживает. Какой рывок вперёд! Настоящая революция. Если раньше на шестой части земного шара беспощаднее и губительнее, чем где-либо ещё, свирепствовали институции рушащегося и загнивающего мира (и эти институты содействовали дальнейшему разрушению, гниению того общества, чей изначальный распад и разложение их породили), сейчас там строится социализм.

О значительном отставании психологических наук от естественных.

Методичный анализ лишь совсем недавно сумел наконец пролить хоть какой-то свет на непроглядный мрак табу. Но хотя