Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

путающих объект с ощущениями, каковые он в силу своих питательных свойств вызывает у них в организме, на мой взгляд, можно только обвинить в безмозглом самодовольстве и даже чревоугодничестве.

Дидро и Ленин, кстати, не упустили случая ополчиться на следующий тезис старого идеалиста Беркли: «На самом деле, объект и ощущение одно и то же (аге the same thing) и не могут поэтому быть абстрагируемы 120 одно от другого».

Известно, какие катастрофические потрясения принесла всем, кто в ней упорствовал, эта уверенность, долгое время бывшая человеку (имеется в виду, человеку привилегированному) удобнее «мягкой подушки сомнения» Монтеня121, поскольку противоречила подвижной истине вселенской эволюции.

Гуманоидеалист, будь он и самой доброй, добрейшей, беспримерно доброй воли, может предложить нам лишь зрелище собственного одряхления.

Я, может сдаться, человек искренний, говорит он себе.

Но человек искренний – всего лишь манекен, своим грубо размалёванным картонным фасадом напоминающий освежёванную модель из школьного класса анатомии. Её легко поставить в нужную позицию: сама-то она не двигается.

Человек искренний – такая же мёртвая фигура, как и его предшественник, человек нормальный.

Плоский силуэт на фоне пустого неба: как он ни изворачивайся, первое живое дуновение развеет все его выверты по четырём сторонам света.

От утончённой щепетильности и исповедального зуда не останется и следа. Когда пересохнет лужа беспокойного нытья, совести негде будет ловить жаб – и она перестанет метаться со своими тряпками, а сознание, её благоверный, больше не будет в страхе топтаться на месте, будоража или потешая прохожих.

Золотой телец на старости лет заделался отцом жестяной коровы, имя которой – Реальность.

Вместо челюсти у неё – борона догматических секаторов, не собирающихся щадить ни единого цветка грёзы или ростка гипотезы: молодого, хрупкого, нежного.

Эта самозванка твердит, что мир принадлежит ей, и вокруг нас – царство Реальности.

Но кто-то уже осмеливается говорить о «беспощадно параноическом стремлении систематически сеять смятение, всячески способствуя полной дискредитации мира Реальности»122. Дали, от которого исходит это предложение, констатирует: «Врачи единодушно отмечают непостижимую по тонкости деталей скорость восприятия, часто встречающуюся у параноиков, – схватывая события и мотивы столь микроскопические, что они ускользают от обычных людей, те приходят к заключениям, которые зачастую невозможно опровергнуть и уж наверняка, в большинстве случаев, не под силу разложить с помощью анализа»123.

Со своей стороны, представляя в «Непорочном зачатии» опыты по воссозданию состояний слабоумия, острой мании, прогрессивного паралича, бреда толкования и ранней деменции, Бретон с Элюаром признавались, что «подобные упражнения в симуляции открыли им неведомые доселе внутренние ресурсы»124, добавляя в заключение:

«Какие бы открытия ни сулили подобные упражнения при условии полной их свободы, они уже видятся нам выдающимся достижением в области современной поэтики. По нашему мнению, такие образцы достойны самого широкого распространения: достаточно сказать, что воссоздание болезненных состояний, обычно запертых в стенах жёлтого дома, для нас способно заменить баллады, сонеты, эпопеи, абсурдные поэмы и прочие устаревшие жанры»125.

Гегель, кажется, предвидел именно эти чудодейственные способы познания и их результат – собственно чудо, – когда утверждал: «Истинное, таким образом, есть вакхический восторг, все участники которого упоены; и так как каждый из них, обособляясь, столь же непосредственно растворяется им, то он так же есть чистый и простой покой»126.

Чистый покой – о такой абсолютной чистоте говорил в «Артине»127 Рене Шар, чистоте, защищающей сопряжение идей, если, разумеется, сопряжение тут – не просто бедный родственник совокупления.

Вброшенные в круговорот предметов, вживлённые в диалектическую связь идей, собственность и индивидуализм (две маски на тот лестничный шар, что служит лицом богу-Термину обскурантизма), таким образом, больше не смогут удерживать вещи и мысли по своим углам. И какие дивные пейзажи расцветут тогда на просторах мозга, этих распаханных долинах в тени простёртых птичьих крыльев, под копытами скакунов.

Как воскликнул Бретон в эпоху грёз, «слова наконец-то сливаются в любви»128.

XXVII. Бездвижный бог

Такая перспектива являет собой приятный контраст со всяческими «плясками смерти» сущностей, где Наука и Искусство разбавляют бравурные коды и прочие антраша своими грациозными бонмо, изяществом напоминающие пор-де-бра и рон-де-жамб[14], что подтвердил бы вам безногий с одной рукой, единственный уцелевший в им же спланированной катастрофе, оставившей ему, отребью, бескрайнюю империю сора.

И вот какой занятный мираж наоборот: глаза нашего калеки, пусть и напоминая по размеру бусинки, были на редкость зоркими (как если бы муравья наделили орлиным взглядом) – но, обводя взором подвластную ему пустыню, он-таки проглядел расположившееся по соседству сердечное братство увечных, объединённых поголовно сноровкой и проницательностью.

Каждый изуродованный карлик полагал себя безраздельным господином испепелённой пустоши, сувереном тем более абсолютным, что вокруг – ни одного подданного.

С наступлением вечера он возносил благодарность Господу, превратившему его становление в пребывание.

Бог был, есть и навсегда останется Бездвижным.

Он Бездвижен, поскольку занимает всё время и пространство, а значит, перемещаться ни во времени, ни в пространстве не обязан.

У него никогда не стоит: он и самых гордых чемпионов стояка заставляет сложить свои полномочия.

Ради эйфории почувствовать себя подобием Бездвижного кто не откажется от конечностей и от того, что болтается в промежности!

Знать, как всё должно быть устроено, где и почему, раз и навсегда – вот что такое вера.

Вера – это розга навсегда.

Тело же и то, что из него вытягивается или уходит вглубь, чтобы достать других или вобрать их в себя, не имеют никакого значения.

Плоть – лишь вместилище вечного принципа души.

Накапливающиеся со временем физические немощи – пени по страховке на грядущую жизнь вечную. Коли сделка по нраву, церковь канонизирует гангрены и завшивленность, струпья и язвы. Она убивает во славу смерти, холит и лелеет некрофилов, которые (взять хотя бы Барреса) подыгрывают ей, будь то своим упадничеством с налётом анархизма или же одобренным свыше конформизмом торжественной панихиды.

И какова палитра: от Пуанкаре, хохотуна-на-кладбищах129, до отупленного полувековым рабством бедняги, чью жалобную реплику мне довелось как-то услышать: убивать живых – ещё ладно, но бомбардировать могилы!

Однако целью первого революционного броска должны стать именно эти погосты: их нужно осквернить, выкинув на навозные кучи трупы-символы из одних, вызволив бьющихся в агонии заживо погребённых – из других.

Но сколько иных наслаждаются тем, что стали гробом самому себе, продлевая в оцепенении и тишине тот «момент сумасшествия», когда, по словам Дидро, «чувствующий клавесин вообразил, что он есть единственный существующий на свете клавесин, и что вся гармония[15] вселенной происходит в нем»130.

Чтобы ничего из этой гармонии не упустить, он захлопнул свою