Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Следом за ним пришёл Орест.

В том, что касается семей, ни одна не занимала меня так, как Атриды.

Оставлю вниманию профессиональных психоаналитиков мою оговорку: всю минувшую осень я вместо «Эдип» не раз писал или произносил «Орест». Стоит ли заключить из этого, что я – из тех, кто скорее готов убить свою мать Клитемнестру, нежели отца Лая?

Иные, впрочем, заметят, что оба преступления, в конечном счёте, совершены на почве страсти – и объектом её в обоих случаях становится мать: в первом случае – жертва, во втором – та, кому убийство на руку.

Я же, со своей стороны, вижу в комплексе Ореста подмену матери сестрой.

Действительно, вернувшись в родные края, Орест обнаруживает отпечаток ноги – точно слепок с собственной ступни, – что и наводит его на след сестры, Электры: женщины, которую он убил в обличье Клитемнестры106.

Вот уж действительно говорят: если туфелька впору…

Туфелька по размеру Ореста – это Электра.

В свете этого вспомнившегося мифа стало понятно, почему в ходе сеансов психоанализа меня так возмутило признание в том, что я наверняка скрывал свои истинные, сокровенные переживания, заявляя, будто старшему брату предпочёл бы младших сестёр.

С точки зрения психиатра, я должен был их ненавидеть. Это в порядке вещей (и точно в порядке его психоанализа, тривиального и бескомпромиссного): они ведь появились на свет, чтобы отнять у меня любовь матери. Но только как признаться, что на ней я поставил крест, поскольку та, кого я обязан любить, вовсе не казалась мне женщиной![13]

Вопреки уверениям психоаналитиков, маленький мужчина, чью первозданную ненасытность лишили (как минимум, в его мыслях) создания, способного эту жажду утолить, напротив, сочтёт чудом рождение крошечной женщины, плач которой – для него звучащий, точно дивное сопрано любовницы из Опера-Комик – воскрешает то, чего в доме давно не хватало.

Орест ступает по следам сестры, Орест вступает с сестрой в связь (эта фамильярная ремарка вовсе не призвана внести в рассмотрение конкретного мифологического примера комичные нотки а-ля «Прекрасная Елена»107), подменяет инверсию инцестом – и обретает внутреннее равновесие. Ему остаётся лишь устроить брак своего возлюбленного Пилада с сестрой Электрой. Сам же он влюбляется в Гермиону. Так в этой игре отражений и внутрисемейных перекличек от нарциссизма на двоих (гомосексуализма) он переходит к нарциссизму гетеросексуальному, а там уже недалеко и до гетеросексуальности как таковой. Хоэфоры и Эринии остаются с носом. Юноша ускользает от их преследований и тявканья за спиной. Но если бы ему противостояли христианские вариации раскаяния, всё обернулось бы иначе.

Имена чересчур дорогих сердцу сестёр вспыхивают сполохами и в романтической буре – но никто от этих молний не погибает. И действительно, тогда ураганы в основном трепали шевелюры. Шатобриан или Байрон и по прошествии ста лет не утратили своей блестящей фотогеничности.

И если первому случалось излагать свои метания в «Рене» или умиляться воспоминаниям о Люсиль в «Замогильных записках», весь свой кровосмесительный лиризм он сполна искупил попустительством «Гению христианства» и дипломатическим конформизмом.

Что же до Байрона, тот предпочёл позу проклятого поэта.

Но каждый из этих чрезвычайно одарённых литераторов всего-навсего баюкает читателей ритмом своей прозы или стихов. Буря в чернильнице: вот откуда идут терзания их сердец и умов. И там и там полновластным хозяином гуляет ветер, наделавший прорех в мыслящей материи и мышце чувств. Но как бы даровит он ни был в завываниях, это всего лишь ветер – пуффф, и всё.

Если бы нравы времени не позволили Оресту с его страхом перед пресмыкающимися («Те змеи, что шипят на ваших головах»108) слить свои шаги со следами Электры, он кончил бы в часовенке моего детства, простёршись перед девой, что всей своей непроницаемой и непроникнутой гордыней топчет дьявола в виде змеи.

Сладострастную, утешительную ступню Электры и попирающую пяту Марии разделяет тот же путь, что от лучей света и брызг жизни, которое оставили миру мифологические суеверия, заводит в дремучий тупик – и понимаешь ты, что в тупике, лишь размозжив череп и расплющив эректильные органы, забрызгав слизистой кашей неумолимые камни, скрытые во мраке христианского обскурантизма.

Преподобный Орест. Похоже, и он – из тех, кто за апокалиптическими декламациями прячет бездольную плоть, повторяя, разыгрывая наваждение, что лишь прикидывается адским.

XXII. О животном и о наслаждении

Один из наставников в часовне любил повторять: когда смотришься нагим в зеркало, видишь дьявола.

Такое донельзя католическое прочтение древнего мифа о Нарциссе ничуть не смутило мою новообретённую зрелость в день, когда треклятый зеркальный шкаф – помнивший меня ещё в пелёнках – явил мне зрелище того, что воспряло жизнью даже в беспощадную послеполуденную жару.

Этот дьявол из зеркала, красавец, высившийся посреди покуда девственной растительности, служил наглядным опровержением безжалостных насмешек кормилицы, бой-бабы, которая, выпростав из корсажа грудь и отправляя её багрянистый кончик в рот к моей младшей сестре, низменно заводила следующую песенку:

Папаша мне сосватал мужа

Ах, красота ты моя, красотулечка

Папаша мне сосватал мужа

Боже ж ты мой, какая крохотулечка!

Таких крошек одевают в листья (фиговые), с ними, точно с мышью, забавляется кошка. Символика животного мира, к которой регулярно прибегают для описания половых органов, в данном случае оказывается яснее ясного.

Замараха вроде бы подтрунивала над мальчуганом – но песенка её на самом деле метила во всех мужчин.

Оказываешься меж молотом и наковальней – в западне.

Тот орган, что у остального мира обычно вызывал негодование, грузные женщины, промышлявшие по части плоти, провозглашали органом негодным. В любом случае, никому не пришло в голову счесть его просто инструментом угоды: да и то, подобное обозначение лишь перекинуло бы уже закреплённый в декалоге синонимический мостик между восторженным исступлением слизистой оболочки и идеей прегрешения.

В данной связи полезно будет процитировать Фейербаха:

«Где всякое наслаждение вообще является грехом, где человек так неестествен, ничтожен, несвободен, боязлив, ненавистен самому себе, что он не разрешает себе никакой радости, никакого вкусного куска, как Паскаль, который, по рассказам его сестры о его жизни, во время своей болезни, когда ему прописывались тонкие, вкусные блюда, делал всевозможные усилия, дабы не наела-109 ждаться тем, что он ел…»

Буржуазия, из которой я вышел, была дьявольски паскалевской и, множа лицемерия и притворства, в итоге ушла с головой в свой отвратный мазохизм.

В отличие от Лорензаччо110, который, симулируя разврат, стал развратником