Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Отцеубийства, выколотые глаза, предательства, грехи, угрызения совести, казни и мученичество козлов отпущения: всё это слизистое кровавое варево склоняется на тысячи ладов от мифологических династий до святого семейства. Центральной – и единственной – темой оставались неизменно убийства и увечья.

Если Эдип в крови своего отца обретает пурпур царствования, а в объятьях матери впервые познаёт сладострастие, Христос, напротив, славит отца непорочностью и страстотерпием[9].

На самом деле именно от любви к отцу он и погибает.

Этот клочок кисейной сентиментальности так невысоко себя ставит, что готов страдать во имя настоящего мужчины и его обрюзгшего принципа всемогущества. Своеобразное мировоззрение – впрочем, совпадая с кредо ius Romanum[10], оно чрезвычайно способствовало процветанию христианства в обществе, где родители распоряжаются жизнью и смертью детей.

Без ума от воплощённой в отце брутальности, сын не жалеет сил для того, чтобы, следуя изворотам евангельского сюжета, испытать на себе все зверства вершителей воли императора – заблаговременно признанной земным выражением воли божьей.

Этому апофеозу мазохизма, впрочем, предшествует определённый дивертисмент – то, что принято именовать прелиминариями: крестильный флирт с Иоанном Предтечей, благоухающий интимный туалет руками жён-мироносиц98 и в особенности Тайная вечеря с её хлебами (а всем известно, символом чего выступает длинный батон – и как из всех художников, отобразивших это знаменательное событие на стольких знаменитых картинах, ни один не поместил на столе булочек с надрезами: они-то отсылают к органам женским).

Стоит нам задуматься над божественным меню – и психоанализ тут как тут. Иисус и апостолы со своей пасхой напоминают мне пару старых педерастов, облизывающихся при мысли полакомиться крутым рогаликом; если же обратиться к регистру гетеросексуальному, на ум приходит причудливое блюдо под названием «дамский каприз» – это почки кролика (что вызывает вполне определённые ассоциации) с гарниром из риса, каковой обыкновенно выглядит, точно ковёр из зубов.

Кому не доводилось попадаться на наживку мифов и символов…

Что же до меня, то, отужинав «дамским капризом», я всю ночь пытался отогнать кошмары, связанные с комплексом кастрации – во сне вспомнилось, как один психоаналитик заметил мне при случае, что я вполне могу быть ему подвержен.

Тогда я решил хладнокровно расквитаться за эти яички – мои собственные яйца на ложе из клыков и резцов: мне представилась бежавшая по улицам растрёпанная женщина с гибридом эрегированного члена и револьвера в руке. Эта дама – та самая, с капризом – задирала юбки и, глубоко вставив дуло в чащу меж ногами, спускала курок. Глухой, едва заметный выстрел. Она падает замертво; я же, не в силах оправиться от того, что место, призванное дарить жизнь, породило смерть, и, даже понимая, что исправить тошнотворное квипрокво невозможно, всё же собрался устроить ей пышные похороны (да, от семейных предрассудков никуда не деться). Но только не слишком унылые! – а потому с радостью приветствовал появившуюся откуда ни возьмись певицу, набившую глотку на Сати: уж она-то сумеет оживить похоронный марш.

– И куда лучше, чем ты думаешь, малыш! – воскликнула она, словно угадав мои мысли.

В доказательство того, что с вальсами и розенкрейцерами99 она на короткой ноге, певица проворно подобрала юбки, явив взору свой пушок, подстриженный под бородку с усиками по моде теноров конца XIX века.

Пухленькими пальчиками она принялась выщипывать эту эспаньолку так, что вскоре от неё остался лишь империал. Такой образчик стиля Наполеона III, видимо, должен был означать, что вскоре вернётся мода на Гуно.

И действительно, певица тут же во всю манду затянула «Аве Мария»100, перенеся меня мыслями в утро моего детства, в часовню, где – вернёмся к Иисусу – висели стояния крестного пути, по поводу которых мне давно пора объясниться.

Смазливые центурионы с икрами, охваченными золотом гетр, казались тем более и тем слаще нагими, что видны были лишь их колени. Под смуглой кожей от чашечки шли вверх натренированные мускулы пехотинцев, у вершины ляжек едва оттенённые юбчонками тёплых тонов, словно стекавшими из-под кирас, металл которых плотно облегал грудь, торс и крестец, но с редкой податливостью расходился, обнажая плечи и шею.

Христос, облачённый в элегантную белую тунику, в начале пути покорно гнул хребет под крестом. С того момента, когда Понтий Пилат умыл руки, сексуальная символика стала определяющей. Иисус падал, поднимался – то есть кончал или приближался к новому экстазу и кончал снова под хлыстами атлетов в соблазнительных костюмах.

И подобно невесте, с губ которой подступающая нега срывает хриплое «мама», он так же не переставал взывать к отцу.

В Гефсиманском саду его изнурённое гоном одиночество жаждало до дна испить пресловутую чашу – точнее, выжать и выпить до последней капли сперму всех этих членов, в свете последнего воскресенья казавшихся ему податливыми вербами, но буря над Голгофой превратила их в неумолимые шершавые розги.

Какое дивное искупление для сына Марии – бедной глупышки, уверовавшей себя извечной девственницей и понёсшей от Святого Духа, поскольку тупица-муж не мог её удовлетворить – для того, чья внутриутробная жизнь сама оказалась оскоплена: орган мужчины, ему подобного, его отца, из банального кнута стал орудием куда более определённой пытки – крестом, чьё воздвижение на вершине холма предвещало ту ностальгию по фаллосу, что на протяжении тысячелетий будет со всех колоколен тяжко нависать над родом человеческим, который омерзительное заблуждение осмелилось обречь на целомудренность.

Костлявый крест пениса-вампира.

Гвозди уже пронзают ладони и ступни.

И тернии шипами дырявят череп, твердокаменную плеву, не способную – не желающую – защитить мозг, чья рыхлая масса словно просит одержимости.

А потом наступает черёд губки с уксусом – высшая степень презрения солдатни к той тряпке, что жаждала в лохмотья обратиться. Легионер, намётанным глазом вычисливший среди толкавшихся у основания креста блудниц опытный круп Марии Магдалины, Христа не тронул, в знак уважения даже к малейшей секреции простаты. Просто помочился ему в рот.

Так трёшка и складывается. Меж двух воров – пара шаров[11], и Христос, бледная тень убогого шланга.

Мария же сотоварищи только и знай, что пестует да тискает эту пустышку.

Симулируя такую посмертную нежность, женщина может расквитаться за то, чем мужчина порабощал её вживе (пока вживлял ей) или хотя бы пытался покорить – и уж точно пригвождал её к матрасу.

Создания фригидные или боязливые обычно ждут, пока от маршальского жезла, который, по словам Екатерины Великой, носил в штанах каждый солдат, останется лишь дряблая ветошка, чтобы удостоить эту тряпицу христианской жалостью, кичась ей