Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Так из человекоподобной иссохшей щепки сюрреализм возрождал человека – который может чувствовать себя живым только в живом мире.

В первом манифесте сюрреализма Бретон писал:

«Если в глубинах нашего духа дремлют некие таинственные силы, способные либо увеличивать те силы, которые располагаются на поверхности сознания, либо победоносно с ними бороться, то это значит, что есть прямой смысл овладеть этими силами, овладеть, а затем, если потребуется, подчинить контролю нашего разума»75.

Пожалуй, именно это стремление не упустить столь важные силы продиктовало Марксу следующий пассаж из «Тезисов о Фейербахе»:

«Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истинностью, – вовсе не вопрос теории, а практический вопрос. В практике должен доказать человек истинность, т. е. действительность и мощь, посюсторонность своего мышления. Спор о действительности или недействительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос»76.

XV. Бог и его стены

Не школа, а движение; не музей, не антология, но, напротив, с самого начала – порыв живого ветра, сметавший прочь музеи и раздиравший в клочья антологии: сюрреализм не готов жертвовать ни грёзой во имя действия, ни действием во имя грёзы, но в духе диалектики работает над их соединением.

Сюрреализм, сплетение невиданных по разрушительности сил и идей, начал свой путь, продираясь сквозь хлипкие ширмы поэтической и интеллектуальной нейтральности, однако на этом останавливаться не намерен. Он бросается в атаку на стены – все стены, понимаете, в прямом и переносном: из идеальных камней и окаменевших идей, препятствия на пути прогресса человечества, сковывающие его тело, оскорбляющие взгляд, восстающие против его мыслей.

Но к вопросу о стенах – не красуются ли отчётливо и горделиво на стенах казарм, тюрем и церквей три замечательных слова, в результате стольких монументальных бесчестий навсегда сделавшиеся посмешищем: «Свобода, равенство, братство».

Не изменяя традиции, небо – крышка мира, осквернённая мириадами постыдных божьих символов – решило одолжить свои звёзды г-ну Ситроэну, чтобы тот подвесил их на Эйфелеву башню, превращённую по такому случаю в гигантский рекламный суппозиторий77. Милое зрелище наверняка скрасило бездомным ночи на улице. Хлеба и зрелищ: известная программа вульгарной, жуткой римской империи времён её упадка. Сегодня смехотворная благотворительность религиозного толка балует безработных сухариками вприкуску к Господу Богу (С. Жорж, репортаж в “L’Humanite”, декабрь 1931 г.). Крохи в обмен на славословия – и всё во имя Бога, «…этого комплекса идей, порождённых тупой придавленностью человека и внешней природой, закрепляющих эту придавленность и усыпляющих классовую борьбу» (Ленин)78.

Не вдаваясь в подробности, скажем просто: творящиеся в мире свинства объясняются исключительно тем, что он так прочно и всеобъемлюще заполнен Богом. Дальше – слово Андре Бретону:

«Говорить о Боге, думать о Боге значит, как ни посмотри, осознавать его величие. Но хоть я и произнёс эту фразу, очевидно, вместе с тем: ко мне она никакого отношения не имеет – даже возьмись я её опровергнуть. Я неизменно ставил против Бога, и то немногое, что мне удалось в этом мире выиграть, кажется, принесло именно это пари, какой бы мизерный ни стоял на кону залог (моя жизнь). Выигрыш при этом, прекрасно понимаю, получился немалый. Всё, что только есть зыбкого, подозрительного, подлого, срамного и гротескного заложено для меня в одном слове: Бог. На месте Бога каждому наверняка случалось видеть бабочку, кисть винограда, одну из тех жестяных чешуек в форме ноготка, что слетают порой по вечерам с грузовика в хаотичном сплетении наших улиц с выбоинами в мостовой и напоминают вывернутые наизнанку облатки – обёрнутые против себя самих. Каждому случалось видеть также овалы Брака79 или страницы, подобные той, то я пишу сейчас, – но ни он, ни я за них гореть в аду не будем, это точно.

Кто-то недавно попытался описать Бога как дерево – но я в который раз вместо дерева увидел гусеницу. Сам того не замечая, я проходил между корнями этого дерева, словно по дороге где-то на просторах Цейлона. Впрочем, за описание бесформенного браться не стоит: опишите свинью, и дело с концом. Тот Бог, которого мы описывать не станем, – свинья»80.

Впрочем, свинью мы принимаем по самому что ни на есть первому разряду.

Сегодня тех, кому наскучила эта скотина, просят сжалиться над хлевом – какими только сокровищами они его ни обставили. Но хранить отметины рабства, значит упиваться воспоминаниями о том ярме и необратимо к нему возвращаться. Либералы, взывающие к чувству живописного, петиции в защиту исторических памятников, законы об их охране – точнее, консервации памятников и всего остального тоже: всем известно, что кроется под этими ораторскими расшаркиваниями и как к обнесённому забором логову приползут «…существа вне времени и пространства, созданные поповщиной и поддерживаемые воображением невежественной и забитой массы человечества», которые, по словам Энгельса, «…суть больная фантазия, выверты философского идеализма, негодный продукт негодного общественного строя»81.

Собственно, именно элита, заправляющая негодным общественным строем, и питает, вызывает нынешнее пристрастие к рухляди. Хладнокровием эти господа называют то, что и едва тёплая кровь не в силах припомнить, не закипев.

В остальном же стремление человека снова погрузиться в собственное прошлое, в эдакий аорист может произрастать лишь из той одержимости смертью, которую сумели навязать ему церкви, и католическая прежде всего, подменив для него становление (как личное, так и видовое) непреходящим напоминанием о неотвратимости конца.

Ничтожный, запертый в своих стенах человечишка, чьё детство от страха перед ночью, перед неизведанным прошло под простынями: кругом – такие дебри подобий и противоречий, что ты только и бьёшься до крови об углы в жалких переулках, отведённых твоим желаниям.

Но поскольку со времён Паскаля и самые мелкие аналитики, мучая других, всегда взывают к непосредственности восприятия82, ты наслаждаешься тупиками, в глубине которых умы, согнувшись вдвое, вчетверо, в двенадцать или тысячу раз (но к чему все эти цифры, так изворачиваться можно без конца) выхаркивают себя по кусочкам. Астма Пруста – вот так символ!

XVI. О колорите и домах терпимости

«Человеческий колорит»: читай – страдания, язвы человечества.

Срез жизни: кровь каплет с уголков губ того, кто ею лакомится. Бытовые заметки отдают каннибализмом. Этюды нравов и пейзажей. Люди и места. А вот и квартал красных фонарей. Кому светят эти фонари, что освещают? Под ногами грязь, но коридорный в отеле наваксит туристам штиблеты. Квадрат синего неба, красная тряпка на окне: прекрасная выборка. И эти фуляры чахоточно-розового цвета, которые оживит опаловая рюмка анисовой. Чарующий свет, механическое пианино и те же менуэты. Притоны, бандиты, шлюхи дали богатые всходы (в литературе, имеется