Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

затерялись в лабиринте каузальных препираний. Если же последователей встревожат подобные блуждания, всегда можно, точно спасительный позывной, бросить клич гуманизма. Благожелательную нейтральность (вот кому только она благоволит?) интеллектуалы демонстрируют, облачившись в мантии под цвет стен – сливаясь со строгостью фронтонов, вкруг которых они рыщут.

Сравнить их можно разве что с теми насекомыми, которых миметическая осторожность заставляет подстраиваться под окружение.

Оставить все попытки изменить внешний мир, принимая его, как есть, – смириться с собственным становлением из лицемерия, оппортунизма или трусости – маскироваться под окрас среды: вот что такое Реализм.

Отплатив Теренцию лаврами блаженного, Церковь также сделала великим святым мелкого реалиста: я говорю о Фоме Аквинском.

Реализм на службе мимолётной видимости – вот оборотная сторона медали, расплата за идеализм.

Пытаясь в буйстве реализма привить понятие (а точнее – насадить культ) реальности, не идут ли отцы и сыновья Церкви наперекор иным своим утверждениям о духовности, примат которой они неустанно провозглашали?

Жак Маритен так прямо и писал о первичности духовного70.

Избранные капиталистического мира, сознательно или нет (хотя какое тут имеет значение степень искренности и дальновидности?), пользуются любыми аргументами и предлогами, чтобы и дальше пользоваться всеми выгодами идолопоклонства, которое, полагают они, вместе с набожностью доказывает их добросовестность, давая элите право лишать массы будущего.

По сути, они хотели, чтобы вся жизнь замерла, здесь и сейчас – ведь последние парламентские монархии и консервативные республики только и мечтают, чтобы время останавливалось, когда им заблагорассудится, точно солнце в Библии71.

XIV. Сюрреализм

Чтобы обозначить исторические рамки сюрреализма, отметим, что это движение, ещё даже не заняв своё место в подвижном контексте диалектического материализма[5], уже одарило хорошеньким дождём из горящих углей базар капиталистической и клерикальной Реальности – той самой Реальности, которую раз и навсегда собирался навязать нам реализм (будь он воинственно-святошеским или светским) и рамки которой простираются от пассивного скептицизма до конформистского бахвальства.

Базар Реальности имел те же основания сгореть, что и его брат-близнец по лицемерию – базар Благотворительный, где много лет назад сгинул цвет нашей аристократии72. Там, соответственно, тоже найдутся свои торгаши, свои жертвы – и свои герои. Сыны и дочери, прислужники самой вульгарной и сиюминутной корысти, весталы и весталки культа, вне рамок которого они чувствуют себя обречёнными (а это хуже смерти), всё ещё веря, что храм восстанет фениксом из любых руин.

Они обжигают пальцы, подпаливая самые мягкие уголки своей нежной кожицы. Какая разница: чистилище для них – уже на земле, в надежде спасти свои души, и непреходящее, обывательское, беспроглядное, окаменевшее понятие личности, без которого им не жить.

Идея Бога родилась из обскурантизма – и ею же питаясь, существует и дальше. Однако Бог, пока его не изгонят со света прочь, точно вонючего зверя, будет душить в людях последнюю надежду на всё, и прежде всего – на знания, знания прикладные, на Революцию, которая одна способна этого Бога изгнать. В подобных выводах профессионалы сомнения усмотрят вздымающиеся головы дилеммы. Но какое нам дело до гидры схоластики: как признавал Ленин, одними силлогизмами с идеализмом не расправиться. От Господа сегодня очищены необъятные просторы. Советский Союз, несокрушимый в своём атеизме, ещё пятнадцать лет назад был Россией погромов, Святой Русью православия и царизма, достойной союзницей благолепной Франции, где под покровом мнимого разделения Церковь и Государство плечом к плечу, мечом и кропилом, с зарекомендовавшим себя мастерством – военным, гражданским и религиозным – разворачивают в метрополии полицейские репрессии, а в колониях – расправы над индо-китайцами в охотку и карательные экспедиции то там, то сям.

У миссионеров (вспомним отведённый им павильон на Колониальной выставке73 и святых сестёр, понукающих негритянок в хижинах под заворожённым взглядом зевак) миссия одна – увещевать гонимых не противиться гонениям. Помимо этого, они как служители Бога на земле пытаются заронить в души надежду на лучший мир.

Притязания стольких интеллектуалов на объективность (так называемые литературная, поэтическая, философская и прочие нейтральности) в итоге – не более чем потайная, но от того не менее прочная смычка тех, кто прикидывается мыслителем, и сложившегося положения вещей, которое как раз заставляет задуматься, не пора ли мысли отринуть ставшие для неё привычными покой и дремоту, до сих пор позволявшие ей сносить невыносимое.

Сюрреализм в работах отдельных художников или поэтов – но также, и прежде всего, в своих коллективных акциях, в исследованиях природы самоубийства, сексуальности и любви, во всецело оправданных нападках на Францию в ходе Марокканской войны74 и в листовках по случаю Колониальной выставки или поджогов монастырей испанскими революционерами – демонстративно прошёлся по праздничному столу современного оппортунизма, заставленному то ли доходными кормушками, то ли корытами из хлева.

Сюрреализм боролся и будет всегда бороться с проблемами, которые выглядят непреодолимыми исключительно в силу страха, который они извечно внушали человеку. Не свернуть с этого пути группе позволили её собственные действия и произведения; те же из сюрреалистов, кого амбиции, глупость и нарциссизм завели в болота самолюбования, снова заделались литераторами – подобно остальным писакам, занятым поисками бездыханных отражений их жалкой персоны в первой попавшейся луже вместо того, чтобы дать отблескам бесконечно живого мира заиграть на своих лицах и в глубине души.

Собственно, дадаизм – предшественник сюрреализма – начал свою богоборческую работу как раз с наступления на всё то, что в области литературы или живописи обожествлялось теорией искусства ради искусства.

Извлечь из бездн все мнимые сокровища человека – ведь этот священный ореол обусловлен исключительно той массой невежества, забвения и самоотречения, которую люди воздвигли между собой и этими так называемыми ценностями; при помощи новаторских методов (сны, записи грёз, автоматическое письмо, воссоздание чётко охарактеризованных бредовых состояний) принести в мир феноменов то, что каждое существо под бесчисленными слоями им же помноженных напластований считало своим ноуменальным ядром; разворотить напоминавшее доселе кротовину бессознательное, где скорчившиеся желания человека увечили сами себя из опасения стронуть человекоубийственные лавины; проложить широкие, сияющие дороги на, казалось, грозившей сгинуть оползнем земле; открыть людям то, что до сих пор оставалось запретной зоной; указать новые пути общения умам, которые в попытке встретить тяжкую долю с лёгким сердцем силились найти хоть какую-то выгоду, а то и повод для гордости в том одиночестве, чьи бессмысленные мучения они притворно почитали высшей роскошью: эти принципы сюрреализма пересекаются с идеями Маркса и Энгельса, для которых вещь в себе, вместо того чтобы оставаться непостижимым элементом кантовской философии, неприступным редутом последних метафизических укреплений, наоборот, превращалась в вещь