Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

в виду). Гонкуры это давно поняли: Девка Элиза85, с чёрной бархоткой на шее и помпадуром, уже была художественным письмом. Художественное письмо, оправдание неисправимого, махрового невежества праздношатающихся – благодушных, разодетых и плотно закусивших, вереницами тянущихся поглазеть на промозглые улочки и лохмотья их обитателей. Убогие лачуги, громоздящиеся по склонам холмов, – услада глаз, вдохновение для кистей престарелых англичанок. Те же, кто умеет прислушиваться к своим желаниям, в любом лабиринте отыщут местечко, где можно поживиться дичью.

Изящные дамы-любомудрицы, скучающие тем временем по отелям, понятно, не находят себе места. Они-то полагали, что все тузы у них на руках. Но козырем вышли не черви: сердце вообще выпадает редко (ждёт ли нас психоанализ азартных игр?), обычно одни червяки.

Спасением, конечно, может быть фригидность (Рекамье84 и проч.) – ещё один способ вынести иссушающий любую сексуальность гнёт, ведь даже отвратительное лицемерие адюльтера не делает их ровней ветреных любовников. Впрочем, судьба этих господ, кого буржуазная традиция ещё до пубертата научила различать любовь, которую испытывают, и ту, которой занимаются, тоже выглядит незавидной.

Гермафродит – слитые воедино всем мужчинам мужчина и самая женственная женщина (Гермес и Афродита), неразделимые даже в любви, если верить канонам греческой скульптуры – сегодня представляется не синтезом двух существ, а аналитическим и нездоровым раздвоением одного. Психологический гермафродитизм (вполне совместимый с нормальными физиологией и пристрастиями) заставляет самца, влюблённого лишь в собственную вирильность, делить её как минимум надвое: для той, кому отдано его вожделение, и для случайных встреч.

Однако сам он рано или поздно падёт жертвой этого просчёта, арифметической нелепицы, когда единица, раздробленная на зеркальные отражения, уже в силу своего неразрешённого дуализма весит и стоит больше, нежели два синтеза противоположностей, сами сплавленные воедино.

Но мужская самонадеянность нуждается в шлюхах для постели и умницах – маленьких, средних и побольше – для почитания или насмешки, как получится.

Оборотная сторона медали: Бодлер, решив однажды овладеть своей официальной Музой, г-жой Сабатье85, в итоге опустил руки. Президентша (как её называли) принадлежала галактике духовной, а не физической, и перейти из одной космогонии в другую невозможно.

Добросердечная особа или циничная парвеню, да ещё и нимфоманка: как её ни описывай, зла на поэта она за его бессилие не держала. Тот же, надо думать, особого удовлетворения от визитов к «синему чулку» не испытывал – но знал, куда податься: к Жанне Дюваль, верной любовнице и сожительнице. Там, по крайней мере, он мог наверняка почувствовать превосходство над женщиной – его женщиной – и разыграть отведённую ему роль мужчины.

И какое наслаждение для того, кто любит молиться по утрам (если верить признаниям в «Моём обнажённом сердце»86), – предвкушать медоточивость критиков, которые, не преминув пожурить для отвода глаз, на деле пожалеют его за связь с девкой, в низшем статусе которой он убеждён, загодя и вдвойне – ведь обществу вряд ли вздумается высоко ставить шлюху (это раз), да ещё и с тёмной кожей (это два).

Так поэт подвергает самого себя одному из тех испытаний, которые общее мнение относит к воле Провидения – а его дары, вплоть до дара поэтического, приходится сносить уже в силу призвания.

«Слила магически луч розовый и чёрный»87. Бодлер упивается тёмной плотью Жанны Дюваль с её трогательными складочками. Пусть та, другая – высоколобая г-жа Сабатье, – довольствуется любовью эфирной и полагает, что ей выпала лучшая доля. Тут вам не поддавки: в дураках оказывается победивший. Бодлер убедился в этом первым: исполненный презрения к той, кто пробуждает в нём мужскую силу, и импотент там, где пренебрежения нет и в помине, – его любовь застывает во взаимоуничижительных непримиримых половинках.

Самая желанная встреча – обращённый в мрамор запрет:

О смертный! как мечта из камня, я прекрасна!

И грудь моя, что всех погубит чередой,

Сердца художников томит любовью властно,

Подобной веществу, предвечной и немой88.

Предвечное (читай: неизменное) и немое вещество; голый минерал без всякого дуновения жизни[6], знай бейся о него головой. Претворяющий всё в камень источник, питающий отчаяние человека. Мир, из которого идеализм изгнал всякое живое начало, ничего хорошего божьим созданиям не сулит. Не пытались ли нам, кстати, внушить, что добродетель следует искать лишь в негативе (отречение – смирение – целомудрие – прощение должникам)? Именно такому всеобщему параличу намерен положить конец Бретон, завершая «Надю» убедительным: «Красота должна быть подобна судороге, иначе ей не выжить»89.

Именно эту судорожную красоту и пытался отыскать сюрреализм в доселе запретных уголках, до которых он наверняка не добрался бы, не исходи он из постулата «Спасения нигде нет» – что вовсе не означает, будто повсюду геенна огненная. Ровно наоборот: нигде нет ни спасения, ни проклятия (в индивидуалистическом, религиозном смысле). Сюрреализм с самого своего рождения посредством этой негативной диалектики (а иначе после дада и быть не могло) противопоставлял себя романтизму, столь безмозгло однобокому в своём освоении «проклятого» жанра и своих бравурных антитезах – антитезах тем более несуразных, что никакого тезиса (а, соответственно, и надежды на синтез) под ними нет.

Критики задействовали все резервы недобросовестности и невежества в попытке затормозить скрипучими пируэтами литературы это движение, единственным предшественником которого следует признать дадаизм, принесённый из Цюриха в Париж Тристаном Тцара, автором «Господина Аа, антифилософа»90. Именно тогда журнал “Litterature” (название, разумеется, ироническое) запустил свой опрос «Зачем вы пишете?».

Из негативной диалектика становится позитивной, объективной. Сюрреализм приходит к синтезу сознания и бессознательного, несовместимость которых буржуазная культура и её фактотумы, классицизм и романтизм, в один голос всячески подчёркивали и преувеличивали. С точки зрения религии это (мнимое) противостояние выражалось в размежевании плоти и духа – теме с патетическими вариациями, до сих пор разыгрываемой популярными романистами.

Душа и оболочка: с одной стороны – церковь для молитв и салон для бесед, с другой – бордель, где сношаются; в случае Бодлера – бордель на дому с его негритянкой, крестом поэта, крестом чёрного дерева, тяжким крестом[7]: так турчанки стали для крестоносцев борделем на могиле Христа (что ж тогда ждёт неизвестного солдата под Триумфальной аркой!).

Однако несмотря на все отдающие достоевщиной байки о возрождении падших девиц, снисхождение, деланая вежливость и даже несколько экзотичное пристрастие к потаскухам непоправимо предстают в наших глазах лицемерием, упрочивающим заведённый порядок вещей: дело тут не в сострадании или дани почтения (в отношении отвергнутого обществом существа она могла бы принять вид тугой струи спермы) – необходимо самое элементарное правосудие, в данном случае просто