После развода густеет запах роз - Хлоя Минт

Тишина в трубке затянулась. Я слышал её дыхание – лёгкое, сбивчивое. Потом она тихо ответила:

– Приезжай.

И от этого одного слова мне вдруг стало так легко, будто кто-то открыл окно в затхлой комнате. Я отложил телефон, бросил взгляд на аквариум, где Сенька всё ещё сверлил меня недовольным взглядом, и усмехнулся.

– Вот так, брат, – сказал я, натягивая рубашку. – Похоже, нас с тобой приручают.

~***~

У колодца и правда что-то разрослось – густое, колючее, с тёмными, будто обветренными побегами, которые топорщились во все стороны, цепляясь за старые доски сруба. Я остановился в паре шагов, присел на корточки, раздвинул листья, стараясь не поцарапаться. И тут же сердце пропустило удар.

Это были розы. Не дикий шиповник, не сорняк, а настоящие, сортовые кусты, одичавшие от времени, но всё ещё цепко державшиеся за землю, как старики за скамейку у дома. Я узнал этот сорт: тяжёлые, бархатистые бутоны, что когда-то были тёмно-алыми, а теперь казались почти чёрными от пыли. Но листья, если присмотреться, были здоровыми, плотными, с восковым блеском, и это значило, что куст ещё можно спасти.

– Ну и ну, – пробормотал я, поднимаясь и отряхивая ладони. – Вот так сюрприз.

Тамара стояла чуть поодаль, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на меня с тем же выжидающим выражением, что и вчера, у калитки. На ней было лёгкое светлое платье с мелким рисунком, волосы собраны в небрежный узел, из которого уже выбились чёрные кудри. Она выглядела уставшей, но собранной. И бесконечно красивой.

– Это розы, – сказал я, кивая на заросли. – Хороший старый сорт. Скорее всего, ваша бабушка сажала. Или кто-то, кто любил этот сад по-настоящему.

Она медленно подошла ближе, присела рядом, и я почувствовал тонкий, едва уловимый запах её духов – тёплый, с горчинкой, как дорогой чай. Она протянула руку, осторожно коснулась бутона, и тот, тронутый её пальцами, словно вздрогнул, осыпав пыльцу на её ладонь.

Я смотрел на неё и не мог отвести глаз. В этом лице, в этой осторожной нежности, с которой она касалась старого куста, было столько настоящего, что у меня перехватило дыхание.

– Я оживлю их, – сказал, не подумав. – Обрежу, подкормлю, полью. Они зацветут. Обещаю.

Тамара подняла на меня взгляд, в её светлых глазах блеснула тёплая искра.

– Правда? – спросила она, голос её дрогнул.

– Правда, – ответил я твёрдо. – Ради вас – зацветут.

Мы замерли друг напротив друга, и воздух между нами снова стал густым, почти осязаемым.

Глава 11

Глава 11

Глава 11

Пётр.

Я возился с розами до самого полудня. Обрезал сухие плети, осторожно разрыхлил слежавшуюся землю вокруг корней, вытащил сорняки, которые подбирались к кустам, как воры. Работал молча, сосредоточенно, иногда бросая взгляд в сторону дома, где за лёгкой занавеской мелькала тень Тамары. Она то появлялась на веранде, то снова исчезала, и я ловил себя на том, что жду этих её появлений, как мальчишка, караулящий за окном понравившуюся соседку.

Когда уже заканчивал подвязывать последний куст, за спиной послышались лёгкие шаги. Обернулся – Тамара шла ко мне с подносом в руках. На нём стояла тарелка, накрытая салфеткой, и дымилась кружка. Выглядела она немного смущённой, но решительной, как человек, который долго сомневался и всё же сделал первый шаг.

– Я подумала, что вам… тебе пора поесть, – произнесла она, на мгновение запнувшись. – Работа работой, но без обеда нельзя. Ты с самого утра на ногах.

Я вытер руки о штаны, стащил перчатки и принял поднос. На тарелке лежали нарезанные бутерброды с сыром и зеленью, а в кружке оказался крепкий, душистый чай. Я не знал, что сказать. В груди разлилось такое тёплое, щемящее чувство, что я на пару секунд просто смотрел на неё, забыв про еду.

– Спасибо, – произнёс я наконец, и голос прозвучал хрипловато. – Очень кстати. А вы? То есть… ты поела?

Она кивнула, пряча улыбку, но тут же, словно вспомнив что-то важное, посерьёзнела и отвела взгляд.

– Пётр, – сказала она, глядя на старые розы, которые теперь выглядели опрятно и подавали надежду, – я опять скажу то, что ты не хочешь слышать. Мне сорок два. У тебя впереди вся жизнь. Я не хочу, чтобы ты тратил её на женщину, которая… которая уже не может дать тебе того, что дают молодые.

Я медленно поставил поднос на край колодца, не сводя с неё глаз. Она стояла, обхватив себя руками за локти, и в этом жесте было столько беззащитности, что у меня внутри всё перевернулось. Я подошёл ближе – не слишком близко, чтобы не спугнуть, но достаточно, чтобы она почувствовала: я здесь, рядом, и никуда не денусь.

– Тамара, – сказал я негромко, – для меня ты – лучшая женщина на свете. И если ты думаешь, что я променяю это на кого-то моложе, значит, ты совсем меня не знаешь.

Она подняла на меня глаза, и я увидел, как в них блестят невыплаканные слёзы. Но она не плакала. Просто смотрела – долго, изучающе, словно впервые видела. А потом тихо, почти шёпотом, произнесла:

– Да ты романтик.

– Знаю, – усмехнулся я. – Если захочешь… то только для тебя.

Она не ответила. Но её рука, чуть дрогнув, потянулась к моей – наши пальцы встретились над старым колодцем.

Я осторожно взял её руку, чуть шершавую от дневных дел и поднёс к губам. Хотел поцеловать так, как целуют самое дорогое, что боишься спугнуть.

Уже почувствовал её дыхание, как она замерла, не отнимая пальцев, и в этот момент у калитки кто-то кашлянул.

Я обернулся резко, всё ещё держа её руку. У входа, цепко оглядывая дом и забор, стоял старик. Высокий, сутулый, в выцветшем пиджаке, из тех, что носят годами и не снимают даже в жару. Он не торопясь ощупывал взглядом крышу, окна, потом перевёл взгляд на калитку, дёрнул её, пробуя на прочность, и покачал головой, как человек, который приценивается.

– Добрый день, – произнёс он наконец скрипуче. – А я смотрю, хозяева, что ли, появились? Ну-ну. Никак, продаёте?

Тамара осторожно высвободила руку, и я почувствовал, как между нами мгновенно вырос холод. Она выпрямилась, прищурилась.

– Добрый день, – ответила она ровно, но в голосе уже звенел металл. – А вы, простите, кто такой? И что вы